За всю свою жизнь в личности Дэниела я слышал несколько объяснений бабулиных падений в яму. Сьюзен в пятнадцать лет, с её новоприобретенной лиго-плющевской крутизной: «Я никогда не знала бабулю, но, судя по твоему рассказу, подозреваю, что виной всему у неё была менопауза». Моя мама, в особенно тяжёлый период бабули: «Я останавливалась у двери, чтобы посмотреть, как мой отец сдерживает на кровати извивающуюся старушку, чтобы доктор мог сделать ей укол; маленькая и хрупкая, она отчаянно сопротивляется». Моя же мама стоит в ногах её кровати и кричит: «Мама, прекрати. Прекрати этот вздор, прекрати, мама!» А потом, увидев меня, побледневшего в дверях, мама ведёт меня вниз и объясняет мне, почему я в пять или шесть лет, или сколько мне там было тогда, должен терпеть такое … Всё же просто: Бабуля сходит с ума, когда больше не может думать о мучениях своей жизни. Список несчастий моей старушки, составленный моей матерью: Брошенные родители, чья побуревшая фотография до сих пор хранится у неё в ящике стола, смерть первенца на улице, смерть двух сестёр в большом пожаре, смерть второго ребёнка от гриппа, смерть мужа, мой дедушка, который любил бы меня, если бы был жив. Его убил не туберкулёз, его убили и убили их всех нищета и эксплуатация, а это значит быть бедным и жить в нищете, которую поддерживают люди, которые жиреют и богатеют благодаря твоему труду. Разве это справедливо?

– Нет, мам.

– Твоя бабушка всю жизнь рабски вкалывала. А в итоге осталась нищенкой.

Игнорируй мысленные повторения этой фразы. Игнорируй эти повторения. Игнорируй их. Игнорируй … Мой отец считал, что жизнь, основанная на предрассудках, не может закончится ничем иным, кроме безумия, поскольку последнее – недуг воображения, а воображения о Боге или предрассудки, собственно и есть безумие, то есть предсказуемо неадекватное отражение нищей жизни. Он пояснял: «Самой большой проблемой, с которой столкнулись большевики, было образование крестьян. Русские крестьяне множество поколений жили в таком невежестве и безграмотности, что мало чем отличались от животных. Вера в бога был орудием царя. А твоя бабушка, конечно же, выросла в еврейском местечке рядом с провинциальным российским городом и была еврейской, но также и русской крестьянкой». Мой отец всегда даёт более полное пояснение, чем ты рассчитываешь.

А теперь позвольте мне изложить то, что о своих перепадах настроения рассказала мне сама бабуля. Иногда, после её смерти, ей нравилось навещать меня, класть мне в ладонь пенни, благословлять меня поцелуем в лоб и называть меня хорошим мальчиком. Но однажды я спросил её, зачем ей нужно было тронуться умом таким пугающим для детей способом. И бабуля ответила:

«Во всякий божий день можно черпать радость из своего бытия и питаться им. Это можно делать даже в грязной комнате с холодными, разбитыми окнами и треском твоего угнетения, доносящегося с улиц. И голодающая, с гниющими зубами во рту, в том возрасте когда твои кости наполнены свинцовой тяжестью, а глаза лопаются от ужаса тобой увиденного, да плюс ещё обезумевшие дети, окунувшиеся в это, все это я называю Богом. И есть ещё традиционная литургия, прекрасная сама по себе, но которая при этом напоминает тебе о том, что другим, рождённым и умершим, тоже знакомо это чувство. Так что я напеваю про себя на этом языке. А мои проклятия – это выражение моей любви к тем, кого я проклинаю за то, что они существуют на милости жизни и Бога, и за ту пыль, в которую они позволят себе превратиться за то, что родились. И моё соучастие в их существовании, плод моего чрева, то, что я могла обмануть их таким образом, возмущает меня. Невозможность оставаться рядом с ними из-за моей любви к ним, которую они не понимают, и мой ужасный страх перед их богохульством и их вмешательством во все глубинные, запутанные механизмы мироздания. Начинаешь понимать? Я говорю о единственной форме экстаза, позволенной старушкам, которая начинается со страха задохнуться. И они наследуют это от меня, также как и ты, этот избыток страсти, эту мерцающую полноту накопленной жизни, которая всегда отмечает жертву. То, что в нас есть, избыток жизни в каждом из нас, – это то, что мир ненавидит больше всего. Мы вызываем брезгливость, поскольку воняем жизнью. Наши души занимаются любовью с миром неласково. Мы грубы к жизни и наша грубость называется страданием. Мы кричим в наши подушки во время экстаза.

– Ты – хороший мальчик, Дэниел. Я имею в виду, пожалуй, лишь то, что ты не лишен сочувствия, и как бы я тебя ни пугала или как бы дурно я ни пахла из-за моей астмы, ты доверял мне настолько, чтобы принять мои монетки и позволить мне называть тебя хорошим мальчиком. А может быть, я увидела в тебе ту силу и невинность, которые спасут нас всех от поражения. Это оправдает нашу жизнь и наши страдания.

– Вот это-то меня и пугает больше всего, бабуля.

– Ты чертовски прав, Дэн. Но помни: перекладывание бремени на детей – семейная традиция. Но только твоя чокнутая бабка была настолько добра, чтобы сделать это ритуалом. Ритуал – это искусная передача знаний. А монетки в пенни – это сумма ценности её жизни.