«Сядь прямо, Дэнни. Ты вечно съёживаешься.» Эта фраза Лизы за обеденным столом заставила её лечь спать со скомканным в кулаке белым носовым платком. Я воссоздаю вечер, который случился более десяти лет назад. Моя новая мать очень расстроена. Мой новый отец, посасывая трубку и настраивая свой глубокий ум на решение проблемы, пропускает пальцы сквозь тогда ещё каштановые волосы, уже редеющие от такого их прореживания в процессе его раздумий. Он сидит у кровати, не обращая внимания на плач жены. Тщательно обдумав проблему, он добивается своего рода интеллектуальной трансляции чувств своих детей.

– Милая, пойми, что мы для них – ирония, этот дом – ирония, если пошел дождь – это тоже ирония. Ты плачешь из-за необратимого состояния их жизни. Пожалуйста, давай будем жить той нормальной и несовершенной жизнью, которой живут все нормальные люди. Пошли спать. Сделаем всё, что сможем. Мы все ляжем спать вечером и все встанем утром. Точно так же, как и весь остальной мир.

Всё, что у меня от них осталось в памяти, это представление об их жизни. Конечно, всё было сложнее, но тот образ, который возвращается ко мне таков: молодая пара, читающая обо всем этом в газетах и спешащая в центр города на метро. В её прошлом, насколько я знаю, Лиза с другими еврейскими детьми скиталась из одной страны в другую, от одного подвала к другому, спасаясь от нацистов, пока не добралась до Англии. Я не знаю, как она попала из Англии в Америку, не знаю, кто о ней заботился. Она познакомилась с Робертом Луином в летнем лагере в Нью-Джерси, где они оба работали официантами. Другой образ: Роберт и Лиза стоят перед раввином, причем Роберт в военной форме. Есть ещё несколько дальних родственников – одна или две старые тётушки. Мне уже слишком поздно выяснять, кто они и откуда. Да и не хочется. Луинов в качестве приемных родителей для нас выбрал Эшер. Эта пара стала для нас хорошей семьей, а сами они – примером здравомыслия и стабильности нашей жизни. Мы отплатили им тем, что относились к ними так же плохо, как дети обращаются со своими биологическими родителями. Они – либеральные евреи, комфортно живущие в христианском мире. Их дом отражает самобытность, которая мне очень дорога. У Лизы в отношении мебели явно старомодный вкус, тяготеющий к среднеевропейскому красному дереву; её кухня – венская. Много лет назад Роберт привык работать в столовой – возможно, потому, что не хотел, чтобы работа отдаляла его от семьи. Из столовой он видит гостиную через центральный холл. И слышит, что происходит на кухне. Получается, это столовая с печатной машинкой, синими экзаменационными тетрадями, юридическими журналами и письмами, разбросанными повсюду, и приготовленным обедом, чтобы приступить к которому нужно убрать весь ворох юридической профессии от стола и до буфета.

Вечером того же Дня поминовения 1967 года Дэниел остановился перед домом Луинов на Уинтроп-стрит и заглушил мотор. Дождь прекратился. Уличные фонари освещали мокрую улицу. Жена Дэниела тут же вышла из машины, откинула спинку сиденья вперёд и вытащила ребёнка, после чего зашагала в сторону Бикон-стрит.

Дом Луинов был полной нелепостью. На втором этаже были эркеры в стиле Тюдоров. Но входную дверь обрамлял портик в греческом стиле с гипсовыми колоннами. На правой колонне в выпуклых полусферах зеркального стекла мерцала цифра 67. Дэниел выключил фары.

В доме было темно. Он подумал, что опередил Луинов минут на пятнадцать, хотя, возможно, и дольше, если им пришлось где-то высадить Дуберстейна. Дэниел вышел из машины и размял ноги. Дождь немного охладил обстановку. Воздух был свежим, а ветер – влажным и прохладным.

Почтовый ящик у двери оказался забитым почтой. Это было показателем рассеянности Луинов. Как ещё объяснить почту в День поминовения? Среди писем был маленький синий конверт, адресованный Дэниелу Айзексону-Луину. Почерк был девичий, а штемпель – кембриджский.

Дэниел вернулся с этим письмом обратно к машине. Природа наградила его грациозностью движений, так что старушка, шаркающая мимо в домашних шлепанцах за своим аляскинским маламутом, не могла не обратить внимания на грацию молодой фигуры, читающей свои письма в свете приборной панели, стоя одной ногой на мокрой дороге, а другой – внутри автомобиля. «Как она посмела написать ему на этот адрес!» Он был в ужасе. Когда он сидел рядом с ней, он решил, что она безутешна, но не безумна. Но, выходит, она-таки безумна.

Вот текст её письма:

Дорогой Дэниел,

Я тут задумалась о нашем прошлом Рождестве, Я, конечно, занимаюсь своими планами, но речь не об этом. Просто я поняла, что ты вёл бы себя иначе, если бы не считал наших родителей Айзексонов виновными во всех обвинениях. Вот то, чего я не хотела понять раньше. Ты считаешь, что раз кто-то виновен, то этого достаточно, чтобы лишить его жизни.

Однажды, Дэниел, следуя за своими убогими демонами, ты можешь очутиться в собственной заднце. А пока, чтобы сэкономить время, я вычеркиваю тебя из своего сознания. Ты для меня больше не существуешь.

Сьюзен Айзексон

Комментарии к письму Сьюзен: