Дорогой мистер редактор, умоляю вас, выслушивающего жалобы стольких людей и разделяющих с ними их беды, позволить и мне рассказать вам то, что я должна, ради недопущения разрыва моего сердца. Конечно, мне не следует рассказывать вам подробности своей жизни: сперва ужасный страх во время бегства от царистских извергов, не дающих нам жить, уивающих нас своими погромами и рекрутирующих наших молодых еврейских мужчин на двадцать пять лет армейского рабства. От этого ужасного скотоского гнета я сбежала, заплатив этим же палачам мзду из-под полы, чтобы только вырваться за границу в одних лишь лохмотьях на теле, покинув родной дом, где я жила вместе с моими бедными престарелыми родителями, которые чувствовали себя слишком старыми, чтобы хоть поцеловать мой лоб, благословив и призвав бога Яхве защитить меня. Мистер редактор, я знала, что больше никогда их не увижу, поскольку была единственной целью их жизни и вместе со мной в Америку убывал их единственный стимул терпеть страдания на этой земле, лишь бы только знать, что в безопасности я, маленькая частичка их самих, которая будет жить в Америке, прежде чем они полягут с улыбкой под казачьими конями. Что ж я сохранила их побуревшую фотографию. Переплыв океан в грязи третьего класса на судне для скота, каковым мы и были, мы затем испытали на себе всю жестокость иммиграционных чинуш, которые могли пожелать или не пожелать позволить нам стать американцами. Так вот, женщину с трахоматозными глазами, стоящую прямо рядом со мной не пропустили, оставив её взаперти на острове, якобы в Америке, и все же навсегда запретив ей стать американкой, вследствие чего мне пришлось проститься с ней, а вместе с ней своим счастливым будущим, здоровьем, молодостью и силой. А один парнишка из моего города, рассказал мне историю о том, как он сидел на пароходе позади старика, забывшего ту фамилию, которую ему велели назваться его сыновья и которую смогли бы выговорить американские инспекторы, и вот этот бедный старик в жутком смятении жалобно сказал им на идише: ich vergessin [«их фергессен» (я забыл)], после чего они нарекли этого старика как новорожденного младенца: Айк Фергюссон! О, я мог бы рассказать вам море таких историй ... Так вот, мы с этим парнишкой сразу же пошли за водительскими правами и без дальнейших церемоний поженились, а на следующий день отправились на поиски работы и начали нашу жизнь с иголки с ниткой, мой крепкий молодой защитник и я в нашей съемной комнате в качестве арендаторов на Стэнтон-стрит, пара не умная и не глупая, не светловолосая и не темноволосая, не низкая, не высокая, не уродливая и не красивая, но трудолюбивые люди и на протяжении тысяч лет мой народ спотыкался на свете в своих страданиях, ища рай на земле, праведный в нашем поклонении богу Яхве, пытаясь найти где-нибудь дом на земле и землю, пригодную для обитания в разуме, мире и человечности. И я уверяю вас, мистер редактор, что для детей, повидавших подошву безбожной казачьей подковы и пьяную ухмылку царского бюрократа, шить по шестнадцать часов в день за гроши при тусклом свете, жить в одной комнате, где дети купаются в раковине для стирки на кухне, а в общем туалете в конце темного вонючего коридора плавает дохлая крыса, такое вполне возможно. И вы думаете, что сможете сшить воедино целую жизнь, лоскут за лоскутом, мелкими мышцами пальцев, которые миллион раз ловко вонзают металлическую иглу в ткань каждый день, – что это возможно. И все можно вынести с надеждой: мой старший сын, выбежав на улицу, задавлен фургоном. Мои две младшие сестры, которых я привезла в эту страну на свои гроши, погибли в пожаре на швейной фабрике «Триангл», сто пятьдесят таких же сгорели заживо на этой фабрике. А мой второй сын, Джейкоб, который хотел, чтобы его звали Джеком, и который любил плавать в реке Ист-Ривер, не пережил ужасную эпидемию гриппа в 1918 году. И прожив вместе с моим стариком в этой стране пятнадцать-двадцать лет, я однажды в нас, моющих посуду к Шабату, узнаю своих мать и отца, и вижу как жизнь, ужасная жизнь, пригвоздила нас к земле. О, мистер редактор, однако были же и такие радости, и Бог остаётся чистым и сияющим над Хестер-стрит с разносчиками, продающими рыбу к Шабату, и ручными тележками с их причудами, и мужчинами в грязных жилетах и котелках, обменивающимися своими мелодичными голосами. И я думаю о детях, бегущих в школу, и изучающих английский, и читающих в библиотеке с такой жаждой. И повсюду лекции и собрания интеллектуального характера, и я, невежественная женщина, даже я, понимаю гордость простых рабочих, которые постепенно признаются себе, что их мечты – о их детях. И всё же, по ночам или в дни отдыха, они стремятся к совершенствованию ума, удовлетворению от умственных упражнений, познанию вселенной. И та игра, которая довела всех нас до слёз, – юноша, приехавший в Америку и усвоивший столько трудных уроков, прежде чем, благослови Бог наши уроки, он воссоединился со своими мамой и папой. И стакан чая у окна с кусочком сахара в зубах, и если прислушаться, кто-то поёт песню в закаулке под бельевыми верёвками. Но я не могу простить, господин редактор, неблагодарного ребёнка, который стыдится своих матери и отца, отказывается от их образа жизни, богохульствует, нарушает Шаббат, чтобы стать современным американцем, и тянется к безбожным идеям на улице, как муха к ленте-липучке. И который орет на вас, требуя говорить по-английски, который плачет только тогда, когда его отец, мой муж, наконец падает на колени, как старая лошадь, у которой больше нет сил – маманой – под своим тюком одежды, Америка!, на улице на колени от дневной сдельной работой, и он кашляет и капли его крови брызжут на тротуар, и кто-то называет меня миссис! Миссис! Ваш муж умирает, а его друг туберкулез, который представляет собой кусочки ниток в легких, мой молодой человек из того же города, где, по правде говоря, нас поженили ради безопасности наши родители, прежде чем мы пересекли границу, мой молодой человек, который никогда не поднимал на меня руку и который вынес все свое горе в синагоге, в этот момент достаточно стар, чтобы умереть. И он умирает. И я остаюсь одна в Америке, лишь с моей дочерью, Рахиль, родившейся в 1919 году, и ужас моей жизни ещё впереди –

Худенькая, низенькая, сутулая и сухая на ощупь,

Моя бабуля назвала меня хорошим мальчиком и дала мне пенни

Отщёлкнув потускневшие латунные застёжки

Плоского допотопного кошелька из потрескавшейся кожи,