Дождь бешено барабанил, гром оглушительно громыхал. Слева проезжали машины. Небо было чёрным. Дэниел наклонился вперёд и нажатием включил автозажигалку. Его рука застыла в ожидании. Вы можете поверить в это? Мне продолжить? Хотите узнать, какой эффект окажут три раскаленных концентрических кольца зажигалки, светящиеся оранжевым цветом во тьме дождливой ночи, на нежную белую девичью ягодичную плоть моей жены? Кто вы вообще такой? Кто вам сказал, что вы можете это читать? Разве для вас нет ничего святого?

А с другой стороны, ведь единственное, что ещё хуже, чем описать некое событие, это оставить его на волю чужой фантазии. Есть классический сюрреалистический немой фильм Буньюэля и Дали. Это фильм о живой руке в ящике, о человеке, который тащит тушу коровы по своей гостиной на конце верёвки; потом корова превращается в рояль, рука выбрасывается в канализацию и собирается толпа, затем кто-то, уезжая от этого страха на такси, находит руку в ящике в такси – и если я неточно помню эти образы, это ничем не хуже. Но центральное событие картины таково: здоровенный и мрачный красивый мужчина в плотно-обтягивающем тельнике стоит в комнате и точит опасную бритву. В комнате с ним на деревянном стуле сидит женщина. Она тоже полуодета. Её лицо сдержанно. Через окно мы видим лунную ночь и облака, плывущие по яркому лунному небу. Мужчина подходит к этой женщине, волоокой, с поджатыми губами, бесстрастной, сидящей на стуле с прямой спинкой, и большим и указательным пальцами раздвигает ей веки до предела. Затем он подносит опасную бритву к её лицу и глазному яблоку. Фильм переходит к ночному небу за окном. Тонкое, похожее на нож облако скользит по яркому диску луны. И как только вы, зрители, смирились с этим символическим увечьем глаза женщины, камера возвращается к сцене и крупным планом показывает, как бритва врезается в глазное яблоко.

Они никогда не обсуждали своих прежних родителей – Пола и Рошель. Пока они росли в семье приемных родителей Луинов, в этом не было необходимости. Брат и сестра разделили свой прошлый опыт между собой настолько поровну, что подобное обсуждение обесценивало бы все то, что они знали и понимали. «Делись всегда и поровну» – вот кардинальное правило детской этики, соблюдаемое ими со строгой неукоснительностью. ещё одно: «Не руби сплеча», хоть и было риторическим, но актуальным. Такую фразу мог изречь только сын Рошели, поскольку в его прежней семье вполне допустимы были обоюдные молниеносно-разящие словесные наезды родителей, оставляющие их с чувством затаенного гнева и прогорклым привкусом во рту. Однажды даже мама Рошель отмочила вот что: «Пусть бар-мицвой нашему сыну станут наши похороны». Вот почему, по крайней мере поначалу, у них не было желания обсуждать своих покойных родителей. Когда брат с сестрой куда-то шли или что-то делали вместе, например, он натягивал ей ботинки от коньков, помогал делать домашнее задание или вел её в кино, то по их физическим движениям было видно, что они пребывают в процессе избавления от своих страданий. Это было видно также и по тому, как он держал её за руку, когда они перебегали дорогу перед потоком машин, и по тому, как напрягались его мышцы, когда она не являлась туда, куда должна была прийти в любое заданное время дня.

Но они росли. Он выучил её карточной игре «казино», показал ей все известные ему гитарные аккорды, научил её кататься на двухколёсном велосипеде и плавать кролем, но однажды ему вдруг показалось, что она уже вышла из того возраста, в котором люди нуждаются в учебе и заботе. В жизни человека есть определённые нужды и желания, которые не может удовлетворить его брат или сестра. Что вообще-то нормально. Видимо, их обоих стала закономерно утомлять рутина родственных отношений, которые все больше начали вырождаться в показуху сентиментальных жестов. Что, по его мнению, усугублялось ещё и неизбежной естественной неприязнью к людям, которые выглядят и пахнут так же, как ты. Это чувство полного неудовольствия к близким родственникам, которые не настолько умны, красивы и продвинуты, чтобы проведя рядом даже день, могли бы не надоесть тебе или не опозорить тебя. Но поскольку отсутствующие родители не могли помочь брату с сестрой в подобном самоотачивании, полировании их самостоятельности, то вместо них таким заточным ремнём стал Дэниел – и матерью, и отцом, и братом, и семьёй. Увы, этот процесс был болезненным и порою выливался в ужасные перепалки между братом и сестрой.