Медицинский учебник. На его белых, блестящих страницах фотографии трёх женских фигур. Маленькая, иссохшая бабуля с дико вьющимися седыми волосами на голове. Мама Рошель, крепкая, грудастая, коренастая, с поджатыми губами. И Сьюзен в своих тонких золотистых антикварных очках. Они стоят в ряд поперек двойного разворота книги, ладони и ступни чуть вывернуты наружу, все на виду. С равным успехом они могли бы как стоять, так и лежать. Бабушка похожа на морщинистую главу некого матриархального племени аборигенов. У мамы Рошель пышный бюст, но Сьюзен выше и женственнее их. У всех из них выпуклые лобковые треугольники, но обратите взгляд вверх. Это ведь медицинский учебник. Смысл этой фотографии заключается в тонкой, схематичной стрелке красного цвета, которая проведена от бабулиной груди через грудь мамы и до груди сестры. Эта линия описывает развитие психзаболевания, наследуемого через сердце.

… творог, помидоры, если они свежие, с пол-кило гамбургера и что-нибудь тягучее на десерт.

По теории всё, что случилось, действительно. То есть любое событие истинно потому, что оно произошло. Необходима ли эта теория? Только если она работает. Меня больше интересуют образы. Образы служат для определения смысла явлений. Возьмём само слово «образ». Оно означает мягкую, прозрачную субстанцию, мерцающую в воздухе словно радужная оболочка пузыря. Образ подразумевает множественность образов. Образы разваливаются с лёгким пшиком, их разрушение так же чудесно, как и их существование, по сути, они – орудия пыток, прорывающиеся сквозь закоснелую способность индивидуума испытывать сильные однотипные эмоции, вроде тоски, неудовлетворенности и высокомерия. Образы не служат никакой социальной цели.

Мне приходится излить душу перед профессором Сукеником, который наивно думает, что я не стану участником программы NDEA [Гособоронподдержка студентов] из-за своего принципиального отказа подписать присягу в лояльности. Почему выражение «излить душу» является метафорическим синонимом слова «откровенничать»? Даже если я подпишу сотню таких присяг, то всё равно мне не светит участие в этой программе потому, что меня не примут в неё. Все-таки придется признаться ему, кто я такой. Не то чтобы я пытался скрывать эту информацию, просто как-то неудобно было вставить её в любую светскую беседу. Сукеник – либерал, симпатизирующий молодёжи, причем очень вдумчивый, так что его бы заинтриговала моя история. Только он не поверил бы, что правительство проверяет меня пару раз в году. Ведь даже мой отчим не верит в это. Конечно, это не то задание, которое каждый агент ФБР, даже самый зеленый, не мог бы выполнить без особых хлопот. И все же, моё досье по-прежнему актуально. Я живу в постоянных и унизительных отношениях с обществом, которое казнило моих родителей. Меня никогда не призовут в армию. Если бы я сегодня бросил универ, то у меня сохранялась бы категория 2-А, которая охватывает любую ситуацию, не отвечающую национальным интересам. Послушайте, профессор, я могу сжечь свою повестку прямо на ступенях Пентагона и мне ничего за это не будет. Что бы я не учудил, приведёт лишь к дополнительной записи в моём досье. Моё досье! Я лишён возможности апеллировать к моим властям. Они считают, что со мной всё ясно и ничего уже не может измениться. Они не увидят в любом моем поведении чего-то провокационного, деструктивного или оскорбительного. Ни один сотрудник федеральных органов никогда не скажет коллеге: «Это ещё кто такой!» Какой бы политический или символический акт протеста или неповиновения я ни совершил, мне не будет причинён вред. Я это осознал. Это правда. Я полностью лишён права быть опасным. Если я, к примеру, убью нашего президента, то просто будет констатирована криминогенная склонность моей семьи, её криминогенез. Нет ни единого преступления, легкого или самого тяжкого, которое бы они от меня не предусмотрели. Ну а пока все, что им оставалось, это проследить, чтобы я не имел никаких отношений с правительством США, как то, получателя госпособия или госслужащего, пусть даже самого мелкого. А значит, они не допустят, чтобы мне выплатили каких-то государственных денег или чтобы никто не заставил меня надеть государственную униформу. Ни одна госадминистрация никогда не рискнет вступить со мной в какие-либо отношения, чтобы стать уязвимой перед оппортунизмом конгрессменов.

В то же время, если бы я стал общественно активным Дэниелом Айзексоном, все их предосторожности оправдались бы. И, вероятно, любую цель, которой я посвятил бы себя, модно было бы гораздо легче дискредитировать.