Бухарин применил интереснейший способ защиты на одном из судебных процессов в компании «Чисток 1938 года». Он признал себя виновным и в некоторых случаях отступил от своей линии, чтобы подтвердить свою ответственность за совокупность преступлений, совершённых обвиняемыми из блока «правых и троцкистов, лидером которого он считался. Он горячо соглашался с тем, что виновен в заговоре, измене и контрреволюции. Но, согласившись с этим, он возражал на суде по каждому конкретному обвинению, выдвинутому против него лично. Давая показания под давлением и по команде он, тем не менее, умудрился с характерным для голосов сталинских советских чиновников подчёркивать, что он сам и Россия также подвергаются гонениям. И какую пользу это ему принесло, кроме того, что он стал героем какого-то романа и образцом скорбного благородства для советологов. В свою очередь, о Сталине можно сказать, что показательные процессы 1936–1938 годов, а также тысячи менее организованных убийств, совершённых под его руководством, отражали его решимость сделать Гитлера своим союзником. Дипломат Джордж Кеннан утверждает, что Сталин хотел убедиться в том, что не будет оппозиции, которая могла бы обвинить его в его непопулярном шаге, известном миру как «Договор о ненападении между СССР и Герма́нией 1939 года». Ведь Бухарин и многие другие подсудимые этого процесса были антифашистами. Каковы бы ни были причины, по которым Сталин желал заключить союз с Гитлером – то ли отчаянное желание продвинуть интересы России в западных странах, то ли острое стремление к фашистско-советской гегемонии, то ли ему нужно было время, чтобы подготовить страну к войне с Гитлером, которая, как он знал, была неизбежна (хотя если это было так, то зачем он истреблял своих военачальников?). В общем можно сказать, что как и все крупные политические шаги Советской России 1930-х годов – Великого социалистического эксперимента – этот шаг основывался на главенстве национального государства, отсрочке марксистских мечтаний и расходном материале для личности. Э. Х. Карр полагает, что гений Сталина заключался в возрождении русского национализма, дремавшего при западном, интернационалистском Ленине. «Социализм в одной стране был утверждением Сталиным яростной, терзаемой чувством неполноценности гордости своей страны перед лицом исторической, трагической враждебности Запада к провинциальной России.

«Интернациональный марксизм и интернациональный социализм, посаженные на русскую почву и предоставленные самим себе, обнаружили, что их интернациональный характер подвергается постоянному подрыву и разрушению русской национальной традиции, которую они якобы побеждали в 1917 году. Десять лет спустя, когда умер Ленин, лидеры, наиболее заметно представлявшие интернациональные и западные элементы в большевизме – Троцкий, Зиновьев и Каменев, не говоря уже о менее значительных фигурах, таких как Радек, Красин и Раковский, – все исчезли; вскоре за ними последовал мягкий и уступчивый Бухарин. Скрытые силы русского прошлого – самодержавие, бюрократия, политический и культурный конформизм – взяли реванш, не уничтожив революцию, а приспособив её к себе, чтобы осуществить её в узких национальных рамках….»

Это понимание Карра полезно для понимания таких моментов агонии мирового социализма, как отказ Советского Союза поддержать коалицию коммунистов и левых в Германии, которая могла бы предотвратить приход Гитлера к власти; предательство Советским Союзом дела республиканцев в Испании (многие жертвы чисток были ветеранами испанской кампании); циничное использование народного фронта и коллективной безопасности как элементов советской дипломатии; и пакт о ненападении. Так что, тем критикам, которые видят в Сталине «Чингисхана», которым его окрестил Бухарин, или сущего параноика, которым его с сожалением признало нынешнее советское руководство, мы должны решительно заявить: Революции не предаются, они лишь совершаются.

Термидор.

Дэниел Термидор обнаружил значительное биение на рулевом колесе этого Вольво. А что насчет Кронштадта? Мы не должны забывать о КРОНШТАДТЕ! Как и о Горьком с его несвоевременными мыслями.

ОБРАЩЕНИЕ К ЧИТАТЕЛЮ

Читатель, это обращение к тебе. Если тебе кажется, что сделать это через столько лет элементарно … Если ты думаешь, что сейчас, много лет спустя, сделать это так банально элементарно – так же просто, как собрать вместе клочки ткани и снова разодрать их в клочья … Если это по-твоему так элементарно, то тогда, читатель, я вижу тебя насквозь. И мы можем вместе с тобой в трауре изорвать на себе наши одежды.

В тот же День Поминовения 1967 года Дэниел Луин выгнал свой новоприобретенный чёрный Вольво, на Массачусетскую автостраду и помчал на восток в сторону Бостона. Рядом с ним сидела его хипповая жена Филлис, трогательно-грустная блондинка с польскими светло-голубыми, глазами, сереющими в ненастные дни. А позади них, не очень-то удобно зажатый на заднем сидении между большим саквояжем и прочим барахлом, сидел их крошка-сын Пол.

Поскольку Дэниел впервые сел за руль этой тачки, то первые несколько миль он проехал, работая рычагом четырёхступенчатой коробки передач и нащупывая своим копчиком подход к подвеске, а руками – к баранке.

На скорости свыше ста км/час в колёсах ощущалось легкое дребезжание, а на руле –значительное биение. К тому же при касании педали тормоза машину слегка тянуло влево. В этой тачке явно были приличные люфты. И вообще тачка была не очень-то хорошо настроенная и ухоженная, а в салоне стоял какой-то кожаный запах. Дэниел представил себе условия существования её в Бостоне и Кембридже – сплошь студенческая безалаберность. Его сестра Сьюзен купила её по дешёвке у пацана, бросившего Гарвард. А у кого тот её купил, кто его знает? Словом, безалаберная тачка. По характеру безалаберная.

– Дождь пошел, – сказала Филлис. Так и было. На лобовом стекле появились расколотые капли дождя. Дэниел сфокусировался на поверхности лобового стекла, пытаясь прогнозировать точки мини-взрывов дождевых капель. Сделать это было слишком сложно, поэтому он, сосредоточившись на одной капле, прослеживал траекторию её движения. Он предположил, что его внимание к одной капле выделяло её среди остальных. Врезавшись в стекло, она распадалась на одну ядерную капельку и шесть-семь маленьких бусинок вокруг неё, что напоминало ему растаявшую снежинку. Затем каждая из этих мини-капелек сливались в одну каплю, которая растягивалась в длину и выталкивалась в сторону её собственного вектора гравитации. По мере разгона машины скорость удаления этих струек от центра стекла также возростала.