— Да что ж тут вспоминать, кровиночка моя? Зима тогда стояла лютая. Пятнадцать годков назад дело было. Стужа такая, что птицы на лету замерзали и камнем падали. Мы с Архипом тогда в лес пошли, за хворостом. Думали, не вернемся, замерзнем насмерть. И тут слышим - плачет кто-то. Тоненько так, жалобно, как котенок.

Дед Архип, сидевший на лавке и массировавший натруженные руки, кивнул, подхватывая рассказ:

— Пошли мы на голос. Смотрим, сугроб огромный, а в нем ямка вырыта. И ты там сидишь. Годочка три четыре тебе было, не больше. Платьице на тебе тонюсенькое, шелковое, чудное какое-то, не нашенское. Босая, волосенки белые-белые, как снег, разметались. Мы с бабкой как увидели, так и обомлели. Думали, всё, околело дитё. Я тебя на руки хвать, а ты...

Дед запнулся, посмотрев на мои руки.

— А ты тепленькая была, — закончила за него Матрена. — То есть, не тепленькая, а... как снежок свежий, но живая. Ни обморожений, ни синевы. Только глазищи голубые-голубые испуганно на нас таращишь. Мы тебя в тулуп закутали, домой принесли. Думали, чья-то потеряшка из благородных, больно уж одежа справная была. Ждали, что искать будут. Да так никто и не приехал.

— Соседи, конечно, болтали всякое, — хмуро добавил Архип. — Деревенские то народ темный. Поползли слухи, что ты нежить ледяная, дух зимний из сказок старых. Чурались тебя. Боялись, что ты урожай заморозишь или скотину погубишь. Мы ж тебя прятали первое время. А потом староста деревенский к батюшке местному пошел жаловаться. Пришел батюшка, строгий такой. Водой святой тебя кропил, молитвы читал...

— И что? — затаив дыхание, спросила я, мысленно поблагодарив местную религию за то, что они не перешли сразу к кострам инквизиции.

— А ничего, — бабка Матрена улыбнулась одними губами. — Ты смеялась только, за крест его серебряный ручонками хваталась. Батюшка и сказал: «Живая душа в ней. Светлая. А что волосы белые, так то бывает. Может, благословение это, а может, испытание». С тех пор и отстали деревенские. Привыкли. Только прозвали тебя Снежаной, Снежкой.

Я слушала этот рассказ, и мозаика складывалась воедино. Девочка с магией льда, брошенная (или потерянная) в лесу. Старики, которые не побоялись взять нечисть и полюбили ее как родную дочь. И вот эта безграничная, безусловная любовь, ради которой они сейчас, среди душной ночи, сбивали в кровь руки старыми деревяшками, чтобы спасти меня от рабства.

В горле встал ком. Я в своей прошлой жизни была одна. Родители вечно на работе, потом развод, потом свои новые семьи, где мне места не нашлось. Съемные квартиры, работа сутками, пустые вечера перед телевизором. Никто и никогда не заботился обо мне так.

— Бабушка... дедушка... — прошептала я, чувствуя, как по щеке катится слеза. — Спасибо вам. За всё. Я вас в обиду не дам. Слышите? Никакому Еремею.

— Да будет тебе, Снежанушка, — дед Архип неловко махнул рукой, пряча смущение. — Ты лучше скажи, как мы этого кровопийцу умаслим? Он ведь тридцать серебром требует. А тут сладость. Пусть и чудная, холодная, но кто ж за нее такие деньжищи даст?

— Дадут, — твердо сказала я, переводя дух. — Расскажи мне про ярмарку. Кто туда приедет?

— Завтра ж Ярилин день, — вступила Матрена, тяжело дыша. — Праздник большой. Гуляния будут на площади перед ратушей. Туда не только наши деревенские сбегутся. Из города купцы приедут, ремесленники. Говорят, сам наместник столичный будет со свитой, проверку какую-то делают. Народ богатый, в шелках да бархате.

«Целевая аудитория, — щелкнуло в голове. — Платежеспособный спрос. Вип-сегмент».

— Вот им мы и будем продавать, — я уверенно кивнула.

Мы закончили с первым горшком и перешли ко второму. И тут я начала понимать, что моя магия не бездонный колодец.

С каждой минутой отдавать холод становилось все труднее. Если в начале процесса я чувствовала легкую прохладу внутри, то теперь, когда вторая порция малинового молока начала густеть, превращаясь во фруктовое мороженое, со мной начало происходить что-то пугающее.

Моя врожденная терморегуляция дала сбой. Холод, который я вытягивала из себя и направляла, оставлял после себя пустоту. И эта пустота стремительно заполнялась жаром.

Сначала мне стало тепло. Потом жарко. Вскоре я почувствовала, как по спине струится пот, приклеивая грубое платье к телу. Лицо горело, словно я сидела вплотную к раскаленной печи. Сердце колотилось где-то в горле, отбивая сумасшедший ритм.

«Магия требует сил, — с ужасом осознала я. — Я отбираю тепло у молока, замораживая его, но куда девается это тепло? Оно возвращается в меня!»

Третий горшок мы взбивали уже под утро. Мои руки дрожали мелкой дрожью. Пальцы, обхватившие глиняные бока, побелели до синевы, но внутри меня бушевал настоящий пожар. Мне казалось, что моя кровь закипает. Воздух в избе не приносил облегчения, он был обжигающим. Перед глазами поплыли цветные круги, звуки доносились словно сквозь толщу воды.

— Снежана! Да на тебе лица нет! — крик бабки Матрены пробился сквозь звон в ушах. — Архип, бросай, девке дурно!