Лицо мужчины, одутловатое и надменное, было багровым от натуги. Пот катился по его щекам градом, заливая глаза и впитываясь в дорогой воротник. Он дышал тяжело, со свистом, словно выброшенная на берег рыба. Было видно, что каждый шаг по этому раскаленному аду дается ему с невероятным трудом, но статус не позволял ему снять тяжелый кафтан на людях. Говорят, на ярмарку приехал столичный наместник со свитой - видимо, это был один из них.

Он остановился прямо напротив нашего прилавка, привлеченный белым паром, который стелился по дереву. Его мутные от жары глаза сфокусировались на горшке с розовой массой.

— Что это такое? — хрипло, надменно бросил он, утирая лоб шелковым платком. — Какая нечистая сила дымит среди бела дня?

Соседка-торговка квасом радостно осклабилась, предвкушая нашу расправу. Дед Архип втянул голову в плечи.

Но я шагнула прямо к вельможе, не опуская взгляда. Это был мой шанс. Человек, которому настолько плохо, что он купит что угодно, лишь бы спастись.

— Это не нечисть, ваша милость, — мой голос зазвучал плавно, с легким оттенком почтительной загадочности. — Это ледяной десерт по секретному заморскому рецепту. Нежный, сливочный, с лесной малиной. Он настолько холодный, что сам воздух вокруг него стынет. То, что нужно измученному зноем благородному господину. Извольте отведать. За пробу серебра не прошу.

Я зачерпнула ложкой щедрую порцию и протянула ему. Белый пар от мороженого коснулся его потного лица.

Мужчина замер. Он смотрел на ложку так, словно на ней лежала свернувшаяся кольцом ядовитая змея. В его глазах боролись брезгливость, подозрительность и отчаянное желание охладиться.

Толпа вокруг нас затаила дыхание. Стояла такая тишина, что было слышно, как жужжит жирная муха над соседним прилавком.

— Если ты решила отравить меня, девка, тебя вздернут на воротах, — прошипел он, но рука его в перстнях дернулась вперед. Он выхватил у меня ложку и с подозрением понюхал. Пахло свежестью и спелой малиной.

Он решительно, как перед прыжком в бездну, засунул ложку в рот.

Я не сводила с него глаз. Я видела, как в замедленной съемке меняется выражение его лица. Сначала брови сошлись на переносице в ожидании подвоха. Затем его челюсти медленно сомкнулись, разминая плотную, кремовую массу.

И тут его глаза расширились. Багровый цвет начал медленно сходить с лица. Он шумно, с хрипом втянул воздух носом. Вельможа замер на долгих пять секунд. Слуга с опахалом тоже застыл, открыв рот. Толпа не дышала.

Мужчина медленно вытащил пустую ложку изо рта. Он посмотрел на нее, потом на розовую массу в горшке, от которой тянулся спасительный пар. Взгляд его надменных, скучающих глаз превратился во взгляд человека, увидевшего Святой Грааль в пустыне.

— Боги... — прохрипел он, и его голос сорвался. — Клянусь Светом, это... Это...

Он резко подался вперед, схватил обеими руками края нашего прилавка, едва не перевернув его, и уставился на меня безумным, алчным взглядом.

— Давай еще! — рыкнул он так, что соседние торговцы вздрогнули. — В плошку клади! С верхом! Нет, стой! Почем продаешь эту ледяную благодать?!

— Один серебряный за пиалу, господин, — не моргнув глазом, ответила я, хотя внутри у меня все ликовало и прыгало до потолка.

— Один серебряный?! — он расхохотался, утирая пот. — Слушай меня, девка! Я скупаю все! Слышишь? Весь горшок мой! И этот, и тот! Давай сюда!

Он запустил руку в расшитый кошель на поясе и не глядя бросил на наши деревянные доски горсть монет. Медяки, серебрушки и среди них два тяжелых, сверкающих в лучах солнца золотых кругляша. Золото. Настоящее, чистое золото.

Дед Архип, увидев это богатство, тихо охнул и осел на заботливо подставленную бабушкой Матреной табуретку.

Толпа вокруг взорвалась. Цепная реакция, основанная на социальном доказательстве, сработала безупречно. Если богатый столичный вельможа не только не отравился, но и готов скупить весь товар за золото, значит, это что-то невероятное. Значит, это нужно всем!

— Стой! А нам?! — завопил какой-то зажиточный купец в суконном кафтане, расталкивая локтями зевак. — Девка, дай мне! Два серебряных даю за плошку! У меня жена беременная от жары млеет, давай быстрее!

— И мне! И мне пиалу! Три серебряных!

— Не продавай ему все, господин наместник, побойся богов, дай честному люду спастись!

Нас окружила плотная стена людей. Руки тянулись к прилавку, зажимая монеты. Началась настоящая давка. Мужчина в бархате, прижимая к груди отвоеванный у нас горшок (из которого он уже начал есть прямо ложкой, не заботясь о манерах), отпихивал плечом наседающих крестьян.

— Тихо! В очередь! — заорала я, перекрывая гвалт. Я схватила ложку для накладывания и деревянную пиалу. — Бабушка, дедушка, монеты собирайте! Открывай второй горшок!