Никакой грязи. Пол был выложен плотно подогнанными деревянными досками, вычищенными так, что на них можно было спать. Вместо едкого запаха навоза в воздухе висел густой, сладковатый аромат сухого лугового сена, ромашки и древесной стружки. Сквозь щели под крышей пробивались золотистые лучи солнца, в которых лениво кружились пылинки. Здесь царила какая-то особая, почти храмовая тишина и прохлада. Дед Архип явно был невероятным аккуратистом, потому что содержать хлев в такой чистоте - это ежедневный, титанический труд.

А в самом центре этого уюта стояла она.

Бурена оказалась крупной, статной коровой теплого шоколадного цвета с белой звездочкой на лбу. Ее бока мерно вздымались, крупная голова с красивыми, изогнутыми рожками повернулась в нашу сторону. Глаза у нее были просто огромными - влажными, глубокими, обрамленными густыми ресницами. В них светилась такая вселенская мудрость и спокойствие, что мне стало немного не по себе.

— Красавица наша, — ласково пропела бабушка Матрена, подходя к Бурене. — Заждалась, поди? Жарко сегодня, ох жарко...

Корова издала тихий, утробный звук, похожий на вздох, и потянулась мордой к старушке. Бабушка принялась чесать ее за ушами, поглаживать крутые бока, что-то ласково приговаривая вполголоса.

— Ну, чего застыла в дверях? — окликнула меня бабушка. Она сняла с крючка на стене чисто вымытое деревянное ведро и протянула мне. — Бери, Снежанушка. Дои, сколько надо. Вечером еще подойдем, если потребуется, Бурена у нас щедрая.

Я рефлекторно взяла ведро за толстую веревочную ручку. Оно было тяжелым даже пустым.

Я посмотрела на ведро. Потом на корову. Потом на ее вымя - огромное, розовое, с тугими сосками, переполненное молоком. Корова тоже посмотрела на меня и, как мне показалось, вопросительно моргнула.

Паника, которую я вроде бы прогнала, вернулась с удвоенной силой, холодя позвоночник.

Доить?! Мне?! Да я корову до сегодняшнего дня видела только на этикетке сгущенки! В моей реальности молоко появлялось в ровных тетрапаках на полках в отделе молочки. Я знала штрихкоды. Я знала сроки годности. Я могла отличить пастеризованное от ультрапастеризованного. Но как извлечь его из живого существа?! Где здесь кнопка пуск?!

Я стояла, как вкопанная, прижимая к животу деревянное ведро, и чувствовала, как по спине течет холодный пот. Если я сейчас подойду и просто дерну за что-нибудь не то... Она же меня лягнет! Убьет на месте! Копыта у нее размером с хорошую сковородку.

— Снежана? — в голосе бабушки появились тревожные нотки. — Ты чего побледнела-то так?

Я судорожно сглотнула. Врать. Нужно срочно врать, иначе она решит, что в меня вселился бес (что, технически, было недалеко от истины) и позовет местного батюшку с вилами.

— Бабушка... — мой голос предательски дрогнул. — А... покажи мне?

Старушка замерла. Ее рука, гладившая корову, остановилась. Она медленно повернулась ко мне, и в ее глазах читался шок.

— Чего показать? — переспросила она тихо.

— Как... ну... доить, — я выдавила из себя жалкую улыбку, чувствуя, как горят щеки от невыносимого стыда.

— Снежана! — бабка Матрена всплеснула руками, отчего Бурена недовольно мотнула головой. — Окстись, девка! Ты ж ее с двенадцати годков каждое утро и каждый вечер сама доишь! У тебя ж руки золотые, Бурена никому так не дается, как тебе! Да что ж это делается-то...

Она побледнела и схватилась за сердце.

— Ой, бабулечка, прости! — я мгновенно включила режим актрисы. Я выронила ведро (оно с глухим стуком упало на чистые доски), прижала пальцы к вискам и зажмурилась, слегка покачнувшись. — Ох... голова! Как же кружится... Там, на корне, в лесу... Я ударилась. Сильно ударилась. Перед глазами все плывет, туман какой-то. Я помню тебя, дедушку, помню, что молоко надо... А как руки к вымени приложить - как отрезало! Пустота в голове. Боюсь сделать больно Буренушке, руки дрожат, не слушаются!

Я приоткрыла один глаз. Сработало. Возмущение на лице старушки мгновенно сменилось всепоглощающей жалостью и испугом.

— Батюшки святы! — Матрена бросилась ко мне, подхватила под локоть, усаживая на небольшую деревянную скамеечку, стоявшую у стены. — Сиди, сиди, кровиночка! Это ж надо было так убиться на ровном месте! Говорила я Архипу, не пускай девку в лес, не пускай! Посиди, отдохни, сейчас я все сама сделаю. Ох, бедовая ты моя...

Она подняла ведро, пододвинула маленькую трехногую табуреточку к брюху коровы и кряхтя уселась на нее.

Я выдохнула с таким облегчением, что едва не сползла со скамейки на пол. Пронесло. Оправдание сработало. Но расслабляться было рано. Мне нужно было учиться. Быстро. Потому что бабушка старенькая, а план по спасению наших жизней требует регулярных поставок сырья.