Началось безумие. Я работала как машина. Зачерпнуть, положить, отдать. Зачерпнуть, положить, отдать. Мои руки летали с невероятной скоростью. Я даже не смотрела на лица людей, я видела только протянутые руки с монетами.

Звон серебра о деревянный прилавок слился в одну непрерывную, прекрасную мелодию. Бабушка Матрена с широко открытыми глазами сгребала деньги в холщовый мешок, а дед Архип дрожащими руками подавал мне чистые вазочки.

Товар из горшков исчезал на глазах. Мороженое не успевало таять от жары - его сметали быстрее. Те, кто успел купить порцию, отходили в сторону и ели, закрыв глаза от непередаваемого удовольствия, их довольные стоны служили лучшей рекламой для тех, кто еще давился в очереди.

— Божественно!

— Горло-то как студит, братцы!

— Малина! Чистая малина со снегом!

Мы распродали все подчистую меньше чем за час. Три огромных гошка были выскреблены деревянными ложками до самого дна, до голой глины. Когда я с извиняющейся улыбкой перевернула последнюю пустую вазочку, чтобы показать толпе, что больше ничего нет, над площадью раздался дружный стон разочарования десятка людей, которым не досталось спасительной прохлады.

Я опустилась на лавку без сил. Руки ныли, спина отваливалась, перед глазами плавали черные пятна. Но когда дед Архип, всхлипывая от пережитого потрясения, развязал горловину холщового мешка...

Глава 8

Мы возвращались в деревню в состоянии абсолютной эйфории, граничащей с истерикой. Пустые глиняные горшки, сиротливо звенящие в тележке, казались мне теперь самыми ценными сокровищами в этом мире. Жара все еще давила на плечи, дорожная пыль скрипела на зубах, но я шагала так, словно под ногами была красная ковровая дорожка.

Как только мы переступили порог нашей избы, я плотно закрыла дверь и задвинула тяжелый деревянный засов. Бублик радостно затявкал, путаясь под ногами, но я лишь ласково отодвинула его в сторону. Сейчас было не до игр.

— Высыпай, дедушка, — скомандовала я, указывая на грубо сколоченный стол.

Звон, с которым монеты ударились о дерево, был самой прекрасной музыкой на свете. Бабушка Матрена со стоном опустилась на лавку, прижимая руки к груди и безостановочно шепча благодарственные молитвы всем известным Светлым Богам.

Я же начала считать. Мои пальцы, привыкшие молниеносно отсчитывать сдачу на кассе, быстро рассортировали монеты.

— Так, слушайте меня внимательно, — мой голос звучал напряженно и холодно, прерывая причитания стариков. — Это наш стартовый капитал. Никто в деревне не должен знать, сколько мы заработали на самом деле. Люди завистливы, а мы пока беззащитны.

Я отсчитала ровно тридцать серебряных монет - блестящих, тусклых, потертых, с профилями разных правителей - и сложила их в небольшой кожаный мешочек.

— Это для Еремея. Долг и ни медяком больше. Остальное, — я сгребла золото и оставшееся серебро в холщовую тряпицу, — мы прячем. Дедушка, где у нас самый надежный тайник?

Архип, все еще пребывающий в прострации, молча указал на половицу под тяжелой печью. Через пять минут наши сокровища были надежно спрятаны, а на столе остался лежать лишь мешочек с выкупом за наши жизни.

Остаток дня прошел в тягостном ожидании. Солнце медленно скатывалось за кромку леса, окрашивая небо в кроваво-красные тона. Духота не спадала, воздух был густым, как кисель. Я переоделась в чистое льняное платье, умылась ледяной колодезной водой, чтобы смыть с себя ярмарочную пыль, и села во главе стола. Бублик, чувствуя висящее в воздухе напряжение, запрыгнул ко мне на колени и свернулся напряженным клубочком.

Стук в дверь раздался, когда сумерки уже плотно укутали деревню.

Дед Архип вздрогнул и побледнел.

— Открой, дедушка, — спокойно сказала я, поглаживая спину Бублика.

Дверь со скрипом отворилась. На пороге стоял Еремей Крюк.

В моей голове ростовщик рисовался обрюзгшим, сальным стариком с бородавками, но реальность оказалась совсем иной. Еремей был мужчиной лет тридцати пяти, высоким, широкоплечим, с невероятно цепким, колючим взглядом темных глаз. На нем был отлично скроенный, дорогой сюртук из темно-зеленого сукна, который, казалось, совершенно не стеснял его движений. Он двигался с грацией хищника, уверенного в своем абсолютном превосходстве.

Он переступил порог, брезгливо морщась, и его взгляд сразу же метнулся в угол, где сидела сжавшаяся в комок бабка Матрена, затем на трясущегося деда Архипа, и, наконец, остановился на мне.

Его брови едва заметно поползли вверх. Очевидно, он ожидал увидеть слезы, истерику, связанные в узлы пожитки или валяющихся в ногах стариков.

— Добрый вечер, Архип, — протянул Еремей низким, бархатистым голосом, в котором явно слышалась издевка. — Смотрю, вещи не собраны. Неужто решили сопротивляться? Так мои молодцы за забором стоят, живо помогут вам избу освободить. А девчонку, — он кивнул в мою сторону, скользнув по мне оценивающим взглядом, — я прямо сейчас в город заберу. На красильнях рабочие руки всегда нужны.

Бублик на моих коленях угрожающе зарычал, обнажив зубы.

Я медленно поднялась. Аккуратно опустила собаку на пол и сделала шаг навстречу ростовщику.