Когда масса загустела, приобретя идеальную плотность, я пустила по краям пиалы легкий, морозный узор. Глина покрылась тончайшей вязью серебристого инея, от которого в теплом воздухе избы начал подниматься густой, красивый белый пар. Для финального штриха я положила сверху крошечный листик свежей мяты, сорванной на огороде.

— Боги Светлые, красота-то какая, — благоговейно прошептала Матрена, боясь даже дышать на этот шедевр. — Словно цветок ледяной распустился.

— Красота, которая должна открыть нам любые двери, — кивнула я, чувствуя легкую усталость, но вместе с тем и невероятный азарт. — Дедушка Архип, ты пойдешь со мной. Я не помню дороги, к тому же, негоже молодой девице одной ходить. Ты будешь моим представителем.

Дед Архип, до этого момента молча наблюдавший за нашим кулинарным колдовством, крякнул, расправил плечи и пошел к сундуку.

— И то верно, Снежанушка. Пантелей лис хитрый, ушлый. Я хоть рядом постою, для солидности. Дай-ка я рубаху праздничную надену, не в рабочей же рванине к старосте на поклон идти.

Сборы заняли не больше десяти минут. Чтобы мороженое не растаяло под безжалостным солнцем, мы соорудили импровизированный термос: поместили пиалу в деревянное ведерко, плотно обложив ее со всех сторон свежей, прохладной травой и накрыв сверху сложенным в несколько раз толстым полотенцем. Я несла ведерко бережно, как величайшую драгоценность, постоянно поддерживая внутри легкий минусовой температурный фон с помощью магии.

Дорога к дому старосты пролегала через всю деревню. Солнце уже поднялось достаточно высоко, и жара, от которой мы успели отвыкнуть за ночь, снова обрушилась на плечи тяжелым, душным одеялом. Пыль поднималась из-под ног, оседая на подоле моего чистого платья. Соседи, копошившиеся в своих дворах, провожали нас удивленными взглядами. Дед Архип шел впереди, гордо подняв голову, опираясь на посох.

Дом Пантелея Никитича разительно отличался от нашей покосившейся избушки. Это был настоящий двухэтажный терем, срубленный из толстенных сосновых бревен, с резными наличниками на окнах и высокой, крытой тесом крышей. Подворье было обнесено крепким, высоким забором, из-за которого доносился многоголосый гомон птицы, мычание коров и суетливые крики работников. Вот же! Настоящая усадьба местного феодала.

Ворота были распахнуты настежь, видимо в такую жару хозяева пытались поймать хоть малейшее дуновение сквозняка. Мы вошли во двор, и нас тут же оглушил пронзительный, капризный детский плач.

— Не хочу квас! И сбитень не хочу! И ягоды ваши печеные не хочу! Жарко мне!

На широком, застеленном коврами крыльце разворачивалась настоящая драма. В плетеном кресле, откинувшись на спинку и тяжело, со свистом дыша, сидел необъятных размеров мужчина. Это и был Пантелей Никитич. Его лицо, красное, как переспелый помидор, лоснилось от пота. Расшитая шелком рубаха прилипла к огромному животу. Рядом суетилась дородная женщина, обмахивая его березовым веником, словно в бане.

А прямо перед ними, топая ножкой в нарядном сафьяновом сапожке, заливалась слезами девочка лет семи. На ней был тяжелый сарафан, совершенно не подходящий для такой погоды, а русые волосы были заплетены в тугую косу. Личико ее покраснело от жары и истерики.

— Настенька, внученька, золотце ты мое, — басил староста, вытирая лоб огромным платком. — Хочешь, я тебе пряник печатный велю принести? С медом, с орехами?

— Не хочу пряник! Жарко-о-о! — девочка зашлась в новом приступе рыданий, падая на колени и закрывая лицо руками.

Я поняла, что момент идеальнее просто невозможно было срежиссировать. Сама судьба расстелила передо мной красную дорожку.

Я мягко отодвинула деда Архипа в сторону, вышла вперед и громко, чтобы мой голос перекрыл детский плач, произнесла:

— Доброго здравия дому вашему, Пантелей Никитич. Кажется, я могу помочь беде вашей юной барышни.

Староста вздрогнул и уставился на меня своими маленькими, заплывшими жиром глазками. Настенька тоже замолчала, недоверчиво выглядывая из-за пухлых ладошек. Жена старосты перестала махать веником.

— Это кто ж такие? Архип? Твоя, что ли, приблудная? — голос Пантелея Никитича был недовольным и тяжелым. — Чего пришли? Не видишь, не до вас сейчас. Дите мается.

— Вижу, господин староста. Потому и пришли, — я не позволила себе смутиться, подошла ближе к крыльцу, поставила деревянное ведерко на широкую ступеньку и откинула полотенце. — У нас есть то, что понравится вашей внучке. Холодный десерт, сладкий, заморский.

Я бережно достала глиняную пиалу. На жаре контраст температур оказался настолько сильным, что от розового десерта тут же повалил густой, ослепительно белый морозный пар, окутывая мои руки.

Глаза старосты полезли на лоб. Жена охнула и отступила на шаг, крестясь. А Настенька, мгновенно забыв про слезы, завороженно уставилась на дымящееся чудо, медленно подходя к краю крыльца.

— Что это за бесовщина? — хрипло выдавил Пантелей Никитич, пытаясь приподняться из кресла, но живот мешал ему сделать это быстро.