И он спокойно вежлив со мной, подтверждая все мои выводы. Привычно, легко обходителен, как хозяин с почётной гостьей. Подвигает мне блюдо, прежде чем я успеваю потянуться. Тихо роняет замечание о музыкантах, о том, как душно в зале, о забавном павлиньем пере на шляпе посланника из южных земель. Всё то, что говорят друг другу два вежливых чужих человека за общим столом.

И это ранит намного сильнее, чем я могла ожидать. Потому что я понимаю: это всё, на что я теперь могу рассчитывать. Ровная учтивость. Отмеренная любезность. Тёплый бархат его голоса, из которого навсегда ушло та опасная, тягучая нота, от которой плавились кости.

Мы оба выполнили своё предназначение. Он получил кровь для Договора, я отдала её. И теперь нам осталось только играть эти роли до конца жизни. Он — снисходительного покровителя. Я — благодарной жены-символа.

Я неприкасаема для него теперь. Буквально. Отвар выпит один-единственный раз, той ночью, которую у меня украли. Больше Зорн меня не коснётся. Никогда.

Даже если и захочет — Договор не даст. Но он не захочет.

Забавно. Всю неделю я боялась его прикосновений. А теперь мысль о том, что их больше никогда не будет, тянет под рёбрами глухой, ноющей пустотой.

Глупость какая. Не могла я за эту неделю так его…

— Вы молчаливы сегодня, принцесса, — замечает Зорн вполголоса. — А ведь ещё недавно были так неудержимо остры на язык.

Он возвращает мне мои же слова с прогулки в парке. Ту самую нашу пикировку. И от этого мне тоже больно.

— Тогда у меня был повод, лорд Керад, — отвечаю я ровным голосом, не поднимая глаз от скатерти.

— А теперь повода нет?

— Теперь всё уже решено, — я наконец поворачиваю к нему лицо, маска холодной вежливости сидит плотно. — Спорить о правилах имеет смысл до того, как они вступили в силу. После остаётся только соблюдать.

Что-то мелькает в его тёмных глазах. Его красивое мужественное лицо неуловимо каменеет, а взгляд становится пристальнее.

— Вы быстро учитесь, — тихо произносит он.

— У меня были хорошие учителя, — я отворачиваюсь, боясь, что моя маска даст трещину.

Мой супруг чуть прищуривает глаза, а потом поворачивается к седому магистру слева, отвечая на его вопрос.

Вот и всё, что мне теперь остаётся, думаю я, глядя, как играет свет в хрустале. Эта ровная, отмеренная любезность. Вежливые пресные разговоры ни о чем.

Неприкасаема для него. Больше он не коснётся меня, а те прикосновения, что были, я не помню.

Я тянусь к бокалу, чтобы смыть иллюзорную горечь во рту, и в этот самый миг под левой грудью вспыхивает знакомый огонь.

Тонкая раскалённая игла резко прошивает кожу там, где бьётся сердце, и я едва удерживаю в пальцах бокал.

Снова эта странная метка, что появилась и исчезла под моими пальцами этим утром.

Замираю и дышу через раз. Улыбаюсь послу напротив, который как раз поднимает бокал в мою честь, и киваю ему ровным, отточенным наклоном головы.

А внутри всё натягивается звенящей струной.

Укол повторяется, сильнее. Я не выдерживаю и незаметно, под прикрытием стола, прижимаю другую ладонь к тугой шнуровке платья. Тру осторожно и коротко. Хоть немного бы унялась, чтобы вдохнуть свободнее.

Не помогает. Только хуже становится. Огонь начинает пульсировать короткими яростными импульсами.

— Лиция, что с тобой? — тихо спрашивает Зорн.

В его глубоком голосе что-то новое. Он внимательно и цепко смотрит на мою руку, прижатую к боку.

Заметил. Он всегда всё замечает.

— Ничего, — говорю я быстро и убираю руку. — Слишком туго затянули шнуровку. Раскада перестаралась.

Я умею лгать со спокойным лицом, меня учили этому с детства, как и тому, насколько прямо нужно держать спину перед подданными.

Зорн какое-то время сверлит меня пристальным взглядом, но потом отводит его и поднимает бокал в ответ на очередной тост.

Только вот я чувствую: он не поверил. И весь оставшийся обед ловлю на себе его быстрые, изучающие взгляды. Короткие и жаркие, как касание. Он словно проверяет меня раз за разом, пытаясь понять то, чего я сама не понимаю.

Хорошо хоть одно. Сегодня мне не нужно с ним танцевать.

Обед — не бал. Никаких обязательных танцев с супругом на глазах у всего двора. Стиснула пальцы, вспоминая его властные ладони на моей талии и горячее дыхание у виска.

Потом одергиваю себя и напоминаю свою роль. Сидеть рядом. Красиво улыбаться и быть любезной, когда положено. Послушной куклой в дорогом платье.

И я улыбаюсь и держу спину прямо. Что мне ещё остаётся?

Метка под грудью колет всё настойчивее, а следом, будто отвечая ей, начинает печь и та, что на запястье. Я опускаю руку под стол, прячу запястье под рукавом и подаренным Зорном серебряным браслетом, и жду, когда проклятый обед, наконец, закончится.

Этому нас тоже учили отдельно. Ждать.