Заперта во дворце. Неприкасаема. Забыта мужем, который найдёт свою истинную и будет жить с ней в любви и радости настоящей жизнью где-то там, вдали от меня. А я останусь здесь — красивым, бессмысленным украшением, символом Договора, о котором все вспоминают только на официальных приёмах.

Даже моя единственная ночь была отнята у меня. Украдена собственным отцом, из глупой заботы обо мне.

Я смотрю на свою пустую тень в зеркале, и внутри меня медленно, тихо угасает та последняя искра сопротивления, что помогала мне держаться всю эту неделю.

И вдруг что-то резко обжигает кожу где-то под левой грудью, ровно там, где бьётся сердце.

15. Метка, которой нет

Жжение слишком острое, чтобы я могла его просто проигнорировать. И оно не проходит, сколько я ни тру кожу под плотной тканью платья похолодевшими пальцами. Наоборот, расползается тонкими нитями вширь, будто живое. И меня это пугает.

А потом вдруг на жжение откликается метка на запястье.

Золотисто-зелёный узор вдруг вспыхивает ярче и начинает слабо покалывать тонким, пульсирующим ритмом, будто эхом откликаясь на то, что происходит сейчас у меня под грудью.

Я замираю, глядя то на запястье, то судорожно ощупывая место под левой грудью. Снять платье самостоятельно я не могу. Служанки уже ушли, да и странно было бы раздеваться сразу после того как я оделась.

Но как понять тогда что происходит?

Первая мысль — бежать к отцу и потребовать объяснений. Но тут же вспоминаю его равнодушный, снисходительный тон, тень вины, которую он прятал за спокойствием правителя, и внутри всё сжимается новым спазмом горечи.

Нет. К нему я не пойду. Ни сейчас, ни после. Даже не знаю, смогу ли я вообще его когда-нибудь простить и забыть его предательство.

Идея приходит внезапно.

Я решительно дёргаю шнурок звонка, и через пару мгновений в комнату тропливо проскальзывает одна из младших фрейлин — та, что дежурит сегодня у моих покоев.

— Ваше высочество? — она очень старательно рассматривает пол у себя под ногами.

— Я хочу в купальни, — требовательно говорю я своим обычным голосом, словно ничего не случилось. — Немедленно.

Девушка удивлённо приподнимает ресницы, час слишком ранний для подобных процедур и мое желание болоьше походит на каприз, но после такой ночи, полагаю, это простительно.

А потому фрейлина просто еще раз кивает.

— Сейчас всё подготовят, ваше высочество, — и торопливо пятится назад за дверь.

Купальни в этот час пустуют. Я это точно знаю. Мои служанки аккуратно раскладывают все принадлежности на мраморной скамье.

Пар лёгкой дымкой поднимается над горячими источниками, отражаясь в мраморных стенах золотистыми бликами. Здесь тихо, только плеск воды да мой собственный гулко стучащий пульс и нарастающее жжение под грудью.

Служанка помогает мне расшнуровать платье, аккуратно снимает его через голову и вешает на резную стойку.

— Дальше я сама, — говорю я тихо. — Хочу побыть одна.

Ни фрейлина, ни служанки не спрашивает почему. Только кланяются и тихо выскальзывают за дверь, оставляя меня в одиночестве среди пара и мраморных колонн.

Но как только шаги затихают в на лестнице, я торопливо сдергиваю с себя тонкую сорочку и подхожу к большому, отполированному до блеска серебрянному зеркалу у дальней стены.

Вот оно.

Под левой грудью, на бледной коже, слабо мерцает странное золотистое свечение похожее на чешую. Оно не яркое и не такое насыщенное, как узор на запястье в момент своего первого проявления. Скорее похоже на затухающий уголёк, что то вспыхивает чуть сильнее, то почти пропадает совсем, пульсируя в каком-то странном, неровном ритме.

Я зачарованно наблюдаю, вглядываюсь пристальнее, а потом замечаю закономерность. Пульсация подстроена под метку Договора. Или наоборот.

Но когда зеленоватое свечение на запястье усиливается — новый узор под грудью затухает. Когда же оно гаснет — он вспыхивает ярче.

Будто они борются между собой. Да, нет. Это было бы нелепо и слишком странно. Но сейчас выглядело всё так, словно одна метка сдерживает другую. Другого объяснения мне в голову не пришло.

Но вот что это? И почему я никогда не слышала ни о чём подобном, хотя, казалось, знала о Договоре и обряде почти всё, что мне полагалось знать?

Это могла быть метка истинной? Нет, не могла. Я уже давно выросла из того возраста, когда верят в сказки. Да и разве Зорн не почувствовал ее еще ночью? Разве ушел бы так просто утром?

Значит, это что-то другое.

Дрожащими пальцами я осторожно прикасаюсь к золотому узору.

И он внезапно исчезает. Совсем.

Просто гаснет под моими пальцами, будто его никогда и не было, и кожа снова становится обычной, без единого постороннего следа.

Я торопливо отдёргиваю руку, ошеломлённо глядя на собственное отражение. Жжение остаётся, я чувствую его затухающий след. Тихим эхом где-то на самой границе чувств, как отголосок сна, который уже почти не помнишь наутро.

В голове полнейшее смятение.

Я еще долго стою так перед зеркалом, вслушиваясь в собственное тело и ожидая, не появится ли узор снова. Но кожа остаётся девственно чистой.