О, нет. Не плачь. Ради Бога, только не плачь…

Я заливаюсь слезами, уткнувшись лицом ему в грудь, – громкими, некрасивыми слезами, с соплями и хлюпаньем, мое тело дрожит, я сжимаю его футболку в кулаках.

Кэм медленно выдыхает, еще крепче прижимая меня к себе. Его следующие слова звучат тихо и мягко, но с силой настоящей клятвы.

— Ох, lassie. Если бы кто-то другой, а не твоя семья, заставил тебя так плакать, он бы уже ехал в скорой.

Не знаю почему, но от этого я плачу еще сильнее.

ДЕВЯТНАДЦАТЬ

Я выжимаю себя до капли у него на груди, не в силах перестать быть столь жалким зрелищем. Годы гнева, обиды и одиночества изливаются из меня, словно кто-то открыл водопроводный кран. Я плачу до полного изнеможения, хлюпая носом, икая и дрожа от стыда.

Затем Кэм совершает чудо и берет меня на руки.

Я бы запротестовала, но слишком устала, поэтому позволяю ему перенести меня на диван, втайне поражаясь тому, с какой легкостью он поднимает тушу, по весу сравнимую с детенышем слона.

Он укладывает меня на диван, подкладывает под голову подушку, натягивает одеяло до самого подбородка и убирает влажную прядь волос с моего лба.

— Я сейчас вернусь.

Когда он уходит, я зарываюсь под одеяло, поджав ноги и пряча лицо. Мое мокрое, наверняка пошедшее пятнами и опухшее лицо.

Некоторые женщины умеют плакать красиво – изящными девичьими слезками и с элегантными звуками страдания, но я не из их числа. Я плачу точно так же, как ем: неаккуратно, громко и с полным самозабвением.

Я необузданна в своих эмоциях и аппетитах. Я провела столько лет своей взрослой жизни, пытаясь не быть такой – стараясь стать незаметнее, сдержаннее, более приемлемой для окружающих, но в глубине души я все та же. Все страсти, желания и бурные потребности, все нужды, боли и печали, все уродливое и прекрасное. Я просто неуправляемая, своеобразная, и я так устала притворяться другой.

По крайней мере, с Кэмом мне этого делать не нужно.

Через несколько минут он возвращается из своей квартиры, неся дары.

Он приподнимает мои ноги, садится на диван и устраивает их у себя на коленях.

— Вылезай, lassie. У меня тут угощения.

Я отгибаю край одеяла и выглядывает наружу. Кэм выжидающе смотрит на меня с белой керамической пиалой в руках и улыбается.

— Угощения? — Я сажусь, уже чувствуя себя лучше.

— Шоколадное мороженое, политое ликером «Калуа».

Я издаю тихий, восторженный вздох. Вытягиваю руки и шевелю пальцами.

— Давай сюда.

— Ну уж нет, это нам двоим. — Он зачерпывает ложку мороженого и съедает ее, наблюдая за тем, как я облизываю губы. Затем Кэм набирает еще одну ложку для меня и протягивает ее.

Я позволяю ему кормить себя, чувствуя неловкость, но в то же время спокойствие – прямо как в десять лет, когда у меня была жуткая ангина, а мама сидела у моей постели и кормила меня супом с ложечки. Кажется, это был последний раз, когда она не корчила недовольную гримасу, глядя на то, как я ем.

— Вку-у-усно, — говорю я, съедая холодное лакомство. — Но это не входит в мою диету.

— На то это и называется угощением. — Он кладет себе в рот еще немного мороженного, смакуя его и облизывая ложку так, словно это женское бедро. Или, может, это лишь мое воображение. Наблюдать за тем, как Кэмерон ест, – одно удовольствие. — Еда – это топливо, но еще и утешение. Проблемы начинаются тогда, когда утешения в ней становится больше, чем топлива. Но для этого и нужны объятия.

Он скармливает мне еще немного мороженого, и мне становится лучше с каждой секундой.

— Кстати, ты очень круто обнимаешься.

— Я знаю.

Мы улыбаемся друг другу.

— Но хорошо ли я целуюсь? Вот в чем истинный вопрос, lass. — Кэм съедает еще ложку мороженого, ожидая моего ответа с приподнятыми бровями.

— Ты специально дождался, пока я буду в максимально уязвимом состоянии, чтобы спросить об этом, да?

— Я не настолько коварен. Держи. — Он протягивает ложку.

Я смакую порцию сливочного блаженства, стараясь растянуть удовольствие как можно дольше, пока судорожно пытаюсь придумать нейтральный ответ, который не выдаст, насколько термоядерным мне показался наш поцелуй. Наконец, я решаю сказать: — Ты кажешься весьма опытным.

Он морщится.

— Звучит как медицинский диагноз.

— О, прошу прощения. Твое эго бьется в истерике из-за того, что я не назвала этот поцелуй самым горячим в моей жизни?

Кэм уже собирается отправить в рот очередную порцию, но замирает, поднеся ложку к губам.

— А он им был?

Эти чертовы пронзительные ореховые глаза. Я опускаю взгляд на одеяло, ковыряя растрепавшуюся нитку.

— Возможно… он где-то в топе.

Когда он ничего не отвечает, я вскидываю на него взгляд из-под ресниц и вижу, что он вовсю ухмыляется.

— Ой, замолчи, позер, — бормочу я.

Кэм проглатывает мороженое, причмокивая.

— К слову, для меня он, возможно, тоже был в топе.