Я улыбаюсь, потому что сразу понимаю, когда мне бросают вызов. И хотя я не съем ни кусочка из того, что готовлю для него, будь я проклята, если позволю ему оставить за собой последнее слово.

Я подхожу к его двери и стучу. Кэм открывает так быстро, будто стоял прямо за ней.

— О. Привет.

— И тебе привет, lass. Почему ты моргаешь, как испуганный птенец?

Я оглядываюсь по сторонам в коридоре.

— Ты кого-то ждал? — произношу я.

— В смысле, кого-то, кроме тебя?

— Ну да.

Он некоторое время смотрит на меня прищурившись, как будто не может меня понять.

— Знаешь, для умной девушки ты чертовски недогадлива.

— Ага. Это все объясняет, спасибо. И, к слову, почему ты используешь слово «чертовски» там, где это не имеет никакого отношения к чертям?

— А почему ты используешь слово «великолепный», описывая мужчину, который сделал столько пластических операций, что выглядит так, словно его создали для музея восковых фигур мадам Тюссо?

Я в неверии отшатываюсь.

— Ты сейчас про Майкла Мэддокса?

Кивнув, Кэм скрещивает руки на груди.

— Да. Я посмотрел его фотографию на сайте компании. И должен сказать тебе, lass, что это довольно странный мальчик.

— Он не мальчик. Он мужчина! И он ни капли не странный! Он классический красавец!

— Он похож на куклу. И содержательной беседы от него вряд ли дождешься.

Я смеюсь, потому что это и правда забавно.

— Понятно. И как же, по-твоему, должен выглядеть «настоящий» мужчина? Как лесоруб? Как кто-то, кто лишь по большим праздникам имеет доступ к бритве и куску мыла?

— Готов поспорить на пятьдесят баксов, что он каждый вечер перед сном делает маску для сужения пор и обмазывается дорогущим антивозрастным кремом.

— Могу я на данном этапе нашей беседы заметить, что подобные наблюдения звучат довольно нелепо от мужчины, который, по-видимому, в принципе не верит в необходимость носить одежду выше пояса?

Я указываю на его грудь, которая, как обычно, обнажена. На его ногах – пара выцветших синих джинсов, низко сидящих на бедрах, так что V-образная форма его брюшных мышц словно неоновая вывеска указывает на выпуклость в промежности.

К этому моменту я в совершенстве овладела искусством замечать его выпуклость, не глядя на нее напрямую, – навык уровня джедая.

Он отмахивается от моих нравоучений, взмахом руки и одним из своих классических заявлений в духе Кэмерона МакГрегора о любви к себе.

— Невозможно найти футболку, в которую влезли бы все эти мышцы.

Я качаю головой.

— Чувак, ты возводишь понятие эгоманьяка на новые высоты.

Кэм ухмыляется мне.

— Спасибо.

— Это не было комплиментом.

— Это ты так думаешь.

Я снова смеюсь, потому что иначе пришлось бы плакать.

— Ладно, проехали. Ужин через час. Он будет круче моего рулета и моего пирога. И еще одно, Тарзан. Надень футболку.

Я разворачиваюсь и направляюсь к своей квартире, качая головой от того, что он выдает мне вслед.

— Я бы мог, но ты же, скорее всего, все равно сорвешь ее с меня к концу вечера, lassie. Зачем портить хорошую вещь?

Кэм закрывает дверь, посмеиваясь. Я захожу к себе, улыбаясь тому, что у меня был просто фантастический день и тому, что я собираюсь приготовить Горе такой ужин, который просто снесет ему крышу.

Я не трачу время на размышления о том, почему вторая часть радует меня почти так же сильно, как и первая.

ДВЕНАДЦАТЬ

Стоном, донесшимся с другого конца стола, могла бы гордиться любая порнозвезда.

— Боже правый. О, ради всего святого. Это чертовски вкусно. Ах, у меня во рту как будто вечеринка. Как будто оргия во рту! Если бы я умер в этот момент, то умер бы счастливым, потому что наконец-то понял смысл жизни.

Стараясь не выказывать слишком большой радости от столь экстравагантной похвалы Кэма, я позволяю себе легкую улыбку.

— Смысл жизни – это ригатони карбонара?

— Нет, lass. Смысл жизни – это ригатони карбонара с домашним чесночным хлебом, ньокки с черным трюфелем и странным фруктовым салатом.

— Это салат с фенхелем, апельсином, мятой, красным цикорием, гранатом, бальзамиком и оливковым маслом первого отжима, а не «странный» салат.

Закрыв глаза, Кэм размахивает вилкой в воздухе, словно Папа Римский, раздающий благословение на мессе.

— Это мелочи. Я к тому, что это просто braw.

— Что такое braw?

Кэм открывает глаза, и в них пляшут смешинки.

— Это значит «потрясающе».

— Мог бы так и сказать.

— Я так и сказал! — Он отправляет в рот очередную порцию ригатони и, пережевывая, подмигивает мне.

— Я рада, что тебе нравится. Но не жди, что так будет каждый раз, потому что сегодня мы празднуем.

— Да ну? — спрашивает он с набитым ртом. — И что же мы празднуем?

— Мне повысили зарплату.

Кэмерон перестает жевать.