— Ладно. — Я делаю глубокий вдох, надеясь, что он придаст мне смелости, но эта затея с треском проваливается. — Сонет называется «Ода зрелым цыпочкам».

Брови Майкла взлетают вверх.

— Я же сказала, не смеяться!

Он поднимает руку, качая головой.

— Клянусь могилой своей матери, я не смеюсь. Даю слово. Пожалуйста, продолжай.

Присмотревшись к его лицу, я не вижу и намека на веселье, поэтому беру себя в руки и начинаю.

 

Когда наш кризис настает,

И роза юности уже увяла,

Нас, зрелых женщин, грусть берет –

Нас страсть мужская миновала.

Все мимо, к юным девам льнет вослед,

Где грудь и бедра манят, как цветы;

Где взор лукав, и в каждой – свежий свет,

И в их улыбке – сладость простоты.

Но есть для вас иные наслажденья:

Мы, полные и страсти, и огня,

Несем в любви и вкус, и вдохновенье,

Чего не знает юная весна.

Мужчины, легких чар у юных не ищите,

В объятьях зрелой дамы страсть вы утолите.

 

После того, как я закончила читать «Оду зрелым цыпочкам», лицо Майкла претерпевает череду поразительных трансформаций. Не знаю, сколько эмоций на нем сменилось, но та, на которой он в итоге останавливается, не поддается расшифровке, и оттого пугает.

— Какой захватывающий сонет, — говорит он напряженным голосом, а его глаза полыхают синим огнем. — И как интересно, что ты решила поделиться со мной именно им.

У меня внутри все сжимается. Я совершила колоссальную, непреднамеренную, но, тем не менее, непростительную ошибку.

Мой босс думает, что я только что сделала ему непристойное предложение. Меня уволят за сексуальное домогательство.

Моя карьера окончена. С таким же успехом я могу прямо сейчас пойти в приют для животных и забрать себе всех оставшихся кошек.

Я в ужасе прикрываю рот рукой и широко распахиваю глаза.

— Это… не… это просто последний сонет из тех, что я написала. Я ничего такого не имела в виду…

Обжигающий взгляд Майкла опускается на мои губы.

— Нет? — бормочет он. — Какая жалость. — Он протягивает руку и проводит костяшкой пальца по моей щеке.

Земля перестает вращаться вокруг своей оси. Я начинаю ощущать каждую клеточку своего тела, каждый звенящий нерв, свое сбивчивое дыхание, дрожь, пробегающую по коже. Мы стоим и смотрим друг на друга, пока мощный магнетизм стирает все мысли из моей головы.

Мой разум застыл, но тело переполнено ощущениями, бьющимся сердцем и пульсирующей кровью. Легкое прикосновение его костяшек к моей коже – центр моей вселенной.

Его губы приоткрываются. Майкл наклоняется ближе.

Черт возьми. Он собирается меня поцеловать.

— Мистер Мэддокс, мне нужно с вами погово…

На кухню врывается Порция, цокая каблуками, с папкой под мышкой. Она видит нас и резко тормозит.

Майкл отворачивается и продолжает готовить себе кофе, как будто ничего не произошло, а я стою как вкопанная, сгорая от стыда, и почему-то виноватая, не в силах ни говорить, ни двигаться.

Длинными трескучими пальцами лед расползается по полу и стене вокруг того места, где стоит Порция. Она сверлит меня взглядом – тяжелым, с напряженной осанкой и обвиняющим выражением лица, а затем переводит свой ледяной взор на спину Майкла.

— Прошу прощения, сэр, — сухо произносит она. — Ваш секретарь сказала, что вы здесь. Не хотела вам мешать.

Майкл оборачивается с кружкой в руке и непринужденной улыбкой на красивом лице.

— Вы не помешали. Мы с Джоэллен как раз обсуждали ее заявление. Она очень рвется получить эту работу.

И это были совершенно не те слова. Если бы люди могли взрываться от злости, Порция прямо сейчас разлетелась бы по стенам и полу мелкими ледяными осколками.

Она переводит свой холодный взгляд на меня. Ее губы сжимаются в тонкую линию, ноздри раздуваются, и я боюсь, что она может наброситься на меня.

— Я вижу, — мягко произносит она, прожигая во мне дыры своим взглядом.

Это катастрофа масштабов крушения дирижабля «Гинденбург». Понятно, что, по мнению Порции, Майкл имел в виду под словом «рвется», и чего, как она считает, я добиваюсь.

Из-за одного-единственного прикосновения пальца я превратилась в офисную шлюху, которая спит со всеми подряд, чтобы получить повышение, которого иначе бы не заслужила.

Сдавленным голосом я говорю: — Я, пожалуй, вернусь к работе.

Я уползаю, поджав хвост, обходя Порцию по дуге и потупив взгляд. Как только я выскакиваю из кухни, я срываюсь на бег, задыхаясь на ходу, и мчусь обратно к своему столу, где планирую провести остаток дня, вырезая для себя позорные знаки отличия, чтобы нашить их на одежду, как в романе «Алая буква»5.

Вся моя удача – это сплошное невезение, а другой у меня просто нет.

 

 

За несколько минут до пяти часов на моем столе звонит телефон.

— Джоэллен Биксби слушает.

— Джоэллен, это Майкл.