— Ладно-ладно, пап, — бормочу я и беру нормальную порцию. Жую, глотаю, а затем высовываю язык и широко открываю рот, чтобы доказать Горе, что я хорошая девочка и он может перестать ко мне придираться.

— Так лучше. Давай еще.

Я вздыхаю, закатываю глаза и продолжаю есть. Я умираю с голоду, так что моя сила воли быстро иссякает. Через секунду я уже уплетаю ригатони так, будто к моей голове приставлен пистолет.

Кэм одобрительно хмыкает.

Ненавижу себя за то, что мне нравится этот звук.

— Кстати, о твоем отце, — небрежно говорит он, глядя в свою тарелку. — Чем он занимается?

— Мой отец? О, он фотограф. То есть был фотографом. Сейчас он на пенсии.

— Да? Какие фотографии он делал?

— Он работал на киностудиях, но его основным источником дохода была модная фотография. Съемки для модельных агентств, развороты для журналов и тому подобное.

— То есть он работал с кучей моделей.

Я киваю, пережевывая чесночный хлеб, как какое-то сельскохозяйственное животное.

— И актеров. «Красивые люди», так он их называл.

— А твоя мама?

— Она была моделью. На самом деле они познакомились на съемках в Париже. Сейчас она в основном занимается колоноскопией и одержима идеей найти идеальный макробиотический салат на фермерском рынке, куда ходит каждый день.

Кэм некоторое время молчит.

— А твоя сестра – королева красоты.

— Да, Жаклин дошла до самого финала конкурса «Мисс Америка». Ее обошла девушка с фермы из Канзаса. Не думаю, что она когда-нибудь оправится от этого. Они с моей мамой практически однояйцевые близнецы – классические длинноногие калифорнийские блондинки. И мой отец тоже. Он похож на серфера – очень загорелый и подтянутый. — Я усмехаюсь. — В детстве сестра часто дразнила меня, говоря, что я приемная, потому что я вообще ни на кого в семье не похожа.

Кэм поднимает глаза от тарелки. Его взгляд потемнел, а лицо стало серьезным.

— Это многое объясняет.

Я замираю с вилкой на полпути ко рту.

— О чем ты?

— Твое негативное отношение к собственному телу, подорванная самооценка и сложные отношения с едой.

Я медленно опускаю вилку на тарелку, мое лицо горит, а желудок скручивается в узел.

— Что, прости?

— У тебя мать-модель, сестра-королева красоты, а отец всю свою карьеру был окружен идеально выглядящими людьми…

— Ты не в том положении, чтобы критиковать мою семью или заниматься моим психоанализом, — жестко перебиваю я, мое сердце бешено колотится в груди. — И давай не будем забывать, что ты и сам довольно сильно зациклен на собственной внешности, МакГрегор.

— Может и так, а может и нет. Но я бы никогда не заставил другого человека чувствовать себя ущербным только потому, что он не соответствует моим представлениям об идеале.

— И ты хочешь сказать, что моя семья делала именно это?

— А разве нет?

Я так злюсь, что меня всего трясет. Хуже всего то, что он прав.

— Думаю, твои сорок пять минут истекли.

Я встаю, несу свою тарелку к раковине и сваливаю туда остатки еды. Бросаю тарелку поверх недоеденного ужина и часто моргаю, пытаясь сдержать подступающие слезы.

— Джоэллен…

— Хватит. Ни слова больше. Дверь найдешь сам.

Повисает долгая, гнетущая тишина. Затем Кэм вздыхает. Я слышу, как он отодвигает стул от стола и встает.

— Наше утреннее занятие в силе?

Я считаю до десяти, прежде чем ответить, чтобы мой голос не дрожал.

— Да.

— Хорошо, — произносит он мягче. Затем делает несколько шагов, но останавливается, не дойдя до двери. — Если это имеет значение, lass… они неправы.

Я закрываю глаза. Одинокая слеза скатывается по щеке. Затем входная дверь открывается и закрывается, и я остаюсь наедине с мистером Бингли, обвившимся вокруг моих лодыжек, и осознанием того, что я не единственная, кто заглянул за занавеску.

Если я видела настоящего Кэмерона МакГрегора, то и он видел насквозь Джоэллен Биксби.

В ту ночь я не сомкнула глаз. Слова Кэма крутятся у меня в голове, как торнадо, поднимая на поверхность всю эту мерзкую древнюю грязь. Я ненавижу себя за то, что так остро отреагировала на его простое замечание, и боюсь, что если он видит меня такой, какая я есть, то и все остальные тоже.

Но, поразмыслив, я понимаю, что он единственный, кто вообще смотрит.

Утром все ощущается неловко.

— Привет, — произносит Кэм приглушенным голосом, заполняя собой весь дверной проем, когда я открываю на его стук. Его руки засунуты в передние карманы черной толстовки с капюшоном, надвинутым на лоб, а образ дополняют черные спортивные штаны и кроссовки.

— Привет. Никогда не видела на тебе так мало открытой кожи. Ты нормально себя чувствуешь?

Его губы подрагивают, но он улыбается только глазами.

— Если хочешь, я могу снять футболку. Это сократит время твоей разминки как минимум минут на пять.

— А вот и он. Доброе утро, позер.