— Боже мой, Джоэллен, как ты могла не сказать мне, что в вашем доме живет Кэмерон МакГрегор? Это же безумие, и он у тебя в квартире, подожди, я сейчас расскажу Синди, она умрет!

— Я запрещаю тебе кому-либо рассказывать, мам, особенно этой болтушке Синди! Через полчаса об этом раструбят во всем Твиттере!

Она не обращает на меня внимания, потому что ее гормоны в постменопаузе оживают.

— Он вживую такой же красавчик, как на фотографиях? Он правда такой же мускулистый, как по телевизору? А что насчет волос? У него хорошие вол…

— Мама. Сосредоточься. Он человек, а не сексуальный объект.

В трубке раздается звук, словно ею стучат о стену, за которым следует саркастичный голос моей матери: — Прости, у нас, кажется, плохая связь. Мне показалось, моя дочь только что заявила, что Кэмерон МакГрегор, самый сексуальный объект среди всех сексуальных объектов, не является таковым.

По какой-то странной причине я чувствую себя так, будто мне нужно защищать Гору.

— Если хочешь знать правду, он вообще-то довольно умен. У него отличная интуиция и потрясающий словарный запас.

В ответ повисает оглушительная тишина. Я вздыхаю и сдаюсь.

— Ладно, хорошо. Да, он мускулистый. И у него хорошие волосы. Довольна?

— Нет, я не довольна! Детали, милая, мне нужны детали!

— Никогда не думала, что произнесу эти слова, мама, но, кажется, вам с папой давно пора устроить себе секс-марафон.

Ее голос становится тише, и она начинает говорить со мной тем тоном, которым обычно разговаривают с лучшими подругами, и от этого меня бросает в дрожь.

— Вот что я тебе скажу, милая: твоего отца сегодня вечером ждет большое веселье, потому что мамочкина «горячая штучка» просто пылает от одной мысли о Кэмероне МакГрегоре во плоти!

— Мне пора. У меня по расписанию нервный срыв.

— Боже мой, этот шотландский акцент. — Слышно, как она вздрагивает от удовольствия. — А еще и чувство юмора!

— И что же такого смешного он сказал?

— Что вы двое влюблены друг в друга!

— А, это. Да, он тот еще шутник, — сухо говорю я, качая головой. А затем до меня кое-что доходит. — А почему это смешно?

Мама смеется.

— Ох, милая! Да разве такой мужчина мог бы в тебя влюбиться!

Это ранит так сильно, что мне не хватает воздуха. Когда я молчу слишком долго, мама понимает свою ошибку.

— Я не это имела в виду, милая…

— Я прекрасно знаю, что именно ты имела в виду.

Ее голос становится тверже.

— Джоэллен, не начинай снова.

— Не начинать что? Не оскорбляться, когда меня оскорбляют?

— Не превращай безобидный комментарий в очередной повод упиваться жалостью к себе!

Я стою с открытым ртом, не в силах вымолвить ни слова: я так зла и так разочарована в себе за то, что снова позволила этому древнему семейному дерьму задеть меня.

Спокойным, ровным голосом я произношу: — Мам, мой ужин готов. Спасибо, что позвонила. Поговорим на следующей неделе.

Я вешаю трубку, прежде чем она успевает ответить, и несколько долгих секунд пытаюсь проглотить ком в горле, пока не убеждаюсь, что могу говорить, не плача. Затем я достаю мясной рулет из духовки, готовлю картофельное пюре и подливу и направляюсь к МакГрегору со всем этим добром на подносе.

Когда он открывает дверь, никто из нас не улыбается.

Я протягиваю поднос, словно утешительный приз проигравшей команде на кулинарном конкурсе, хотя проигравшая здесь – я.

— Это твое.

Кэм смотрит на поднос, затем переводит взгляд на меня.

— Я не собирался включать музыку.

— Знаешь что? Включай, если хочешь. Кто я такая, чтобы указывать, как тебе жить?

Мы смотрим друг на друга, воздух наэлектризован от невысказанных слов. Он не делает ни малейшей попытки забрать поднос из моих рук, поэтому я ставлю его на коврик у его ног, выпрямляюсь и смотрю ему прямо в глаза.

— В пять часов, — твердо говорю я. — До встречи.

Он медленно кивает. Когда я перехожу коридор и закрываю за собой дверь, Кэмерон все еще стоит там, глядя на меня.

Любой, кто хочет узнать, что такое ад, должен провести раннее утро на тренировке при минусовой температуре с профессиональным спортсменом, у которого бесконечный запас энергии и нет души.

— Не отставай! — рявкает Кэм через плечо, пока я плетусь позади него по тротуару; из моего носа и открытого рта валит белый пар, пот заливает глаза, а моя воля к жизни стремительно угасает.

— Надо. Остановиться. Смерть. Неминуема. — Мои хрипы и шатающаяся походка пугают стаю голубей, и они с криками разлетаются со своего насеста на спинке автобусной скамейки.

Кэм разворачивается и бежит обратно ко мне. Этот бессердечный ублюдок даже не вспотел.

— Джоэллен, — терпеливо начинает он. — Мы пробежали всего два квартала от дома.