— Знаешь, lass, в некоторых культурах, когда женщина постоянно угрожает мужчине насилием, это верный признак того, что он ей нравится.

Я чувствую внезапную усталость и тру лицо руками.

— Ты неутомим. И к тому же это абсолютно выдуманный факт.

— Я уверен, что где-то это читал, и вот тебе еще один невыдуманный факт. Если хочешь выглядеть иначе ради своего красавчика, я твой лучший шанс.

Я бросаю на Кэма косой, испепеляющий взгляд.

Он встречает его с выражением полной уверенности на лице, а его улыбка так и лучится самодовольством.

— В детстве я был нескладным. Невероятно прекрасное тело, которое ты видишь перед собой, я создал сам, из ничего, с помощью силы воли.

Игнорируя мой раздраженный вздох, он жестом указывает на свою фигуру.

— Это величественное проявление мужественности не возникло на пустом месте. Кэмерон МакГрегор не был создан рукой Микеланджело, как Давид. Он создал себя сам. Уверен, ты согласишься, что результат куда более впечатляющий.

— Извини, кажется, меня только что немного вырвало. Что ты сказал?

Удерживая мой взгляд, Кэм встает со стула и подходит вплотную ко мне.

— Дай мне свою руку.

Я подозрительно отстраняюсь на несколько сантиметров.

— Если ты думаешь устроить мне тактильную экскурсию по остальным частям своей величественной мужественности, можешь смело прыгать со скалы.

Он хватает мою руку и прижимает ее к своему животу, прежде чем я успеваю среагировать. Его кожа горячая и мягкая, мышцы под ней напряженные и упругие, как сталь, а кровь, прилившая к моим щекам, вот-вот просочится сквозь поры.

Накрыв мою руку своей огромной ладонью, Кэм произносит хриплым голосом: — Когда дело касается тела, я знаю, что делаю, lass. Дай мне шанс показать тебе, что я имею в виду. Обещаю, ты будешь довольна.

Когда он смотрит мне прямо в глаза, я понимаю, что мне трудно дышать.

Вот в чем дело: я знаю, что у меня слишком богатое воображение. Я склонна к полетам фантазии, могу целыми днями мысленно спорить с кем-то, а если не буду осторожна, то и вовсе состарюсь в своих фантазиях. Но я до мозга костей чувствую, что низкий, страстный голос Кэмерона – абсолютная убежденность в словах «обещаю, что ты будешь довольна» – это нечто большее, чем его обычное бродвейское шоу.

Он говорит правду… и речь не о программе тренировок.

Моя матка оживает, как фейерверк в День независимости, взрываясь жаром и красками, под звуки гимна, доносящиеся из громкоговорителей, и под крики болельщиков, прыгающих на трибунах. Взгляд Кэма прикован ко мне, как луч лазера. Внезапно я понимаю, что имеют в виду авторы любовных романов, когда говорят, что у героини подкашиваются ноги, потому что мои ноги становятся словно из резины. Я вот-вот превращусь в лужу у его ног.

Кэм, должно быть, видит что-то в моих глазах, потому что его взгляд становится пронзительным. Он наклоняется ближе, его губы приоткрыты, на шее пульсирует вена.

И тут звонит телефон.

Я вздрагиваю, испуганно втягиваю воздух и чуть не начинаю истерически хохотать от облегчения, но сдерживаюсь. Я отталкиваю Кэма, хватаюсь за телефон на кухонной стене, как за спасательный круг и рявкаю в трубку: — Алло?

— Привет, милая, — говорит мама. — Почему ты кричишь?

— Ой, прости, э-э… у меня музыка немного громко играет.

За моей спиной посмеивается Кэм. И поскольку у моей мамы сверхзвуковой слух, которому позавидовали бы даже Люди Икс, она моментально улавливает этот смех.

— Кто это? С тобой кто-то есть?

Стараясь не глядеть на Кэма, я смотрю на духовку, пытаясь унять бешено колотящееся сердце.

— Просто мой сосед.

— Миссис Динвиддл?

Этот разговор вот-вот превратится в допрос ФБР, поэтому я направляюсь к винной полке рядом со столешницей и выбираю бутылку красного. Доставая штопор из ящика, я говорю: — Нет, это новый сосед.

Со всей тяжестью четырех тысяч нерожденных внуков, которых она так отчаянно хочет, мама уточняет: — Он?

Я несколько секунд вожусь со штопором, зажав телефон между ухом и плечом и пытаясь снять фольгу с бутылки, не порезавшись при этом, пока Кэм не забирает у меня бутылку с таким видом, будто говорит: «Успокойся, сумасшедшая».

Он открывает бутылку быстрее, чем я успеваю сделать успокаивающий вдох, и начинает рыться в шкафчиках в поисках бокала. Я указываю на нужный и говорю маме: — Не начинай вязать пинетки, мам. Он гей.

Кэм снова смеется, на этот раз громче.

— Скажи ей, как меня зовут, и послушай, что она скажет о том, что я гей.

— Заткнись! — шиплю я.

— Что он сказал? — спрашивает мама. — Что там у тебя происходит?

Почему я вдруг почувствовала себя двенадцатилетней?

— Сосед просто дает мне советы по декору.

— О, как мило! Может, он и с гардеробом тебе поможет, милая.