Майкл Мэддокс стоит у панорамного окна напротив сектора с кабинками и смотрит в серое декабрьское утро; его руки засунуты в карманы брюк, а гордые плечи ссутулились под тяжестью невидимого груза.

Я замираю как вкопанная. Сердце подпрыгивает к самому горлу. Все мои нервные окончания напрягаются и вопят «мя-я-яу!», точь-в-точь как мистер Бингли, когда требует свой ужин.

Майкл выглядит так, будто спал в одежде. Его волосы взъерошены, рубашка помята, а обычно идеально выглаженные брюки явно не в лучшем виде. На его квадратном подбородке пробивается щетина, и, черт возьми, этот мужчина прекрасен.

Должно быть, я издаю какой-то похотливый звук, потому что Майкл оборачивается и видит, как я стою и пялюсь на него в затуманенном гормональном ступоре.

— О, — удивленно произносит он.

О, действительно. Сколько же слюней сейчас стекает по моему подбородку?

— Я… Я прошу прощения, — взволнованно произношу я, слегка запинаясь. — Я не хотела никого побеспокоить. Я просто… Просто…

Губы меня не слушаются. Мозг отказывается координировать действия с языком, который лежит у меня во рту, как сбитое машиной животное, раздавленное до смерти и привлекающее мух.

— Ты сегодня снова работаешь?

Вселенная, сжалившись над моим жалким видом, наконец-то возвращает мне дар речи.

— Да.

Майкл делает вдох, расправляет плечи и улыбается. Улыбка натянутая, но все равно ослепительная.

— Вряд ли мы платим тебе достаточно за такую преданность делу.

Сними с себя всю одежду, и будем в расчете.

Я смеюсь. Смех звучит странно, как будто я недавно нюхнула кокаин.

Он моргает, глядя на меня, а волна жара поднимается от моей шеи к макушке. Я натянуто улыбаюсь, отвожу взгляд и, как какой-нибудь ночной грызун в поисках еды, бросаюсь к своему столу и падаю в кресло. Оно протестующе пыхтит и проседает на газлифте сантиметров на пятнадцать, так что столешница оказывается мне по самую грудь, а моя громоздкая сумка упирается прямо в подбородок.

И именно в таком виде меня застает Майкл.

— О боже. С тобой все в порядке?

Он смотрит на меня с высоты своего божественного роста, искренне обеспокоенный нелепым положением глупой смертной девчонки в дутом пуховике цвета протухшего горохового супа, который мать подарила ей при переезде в Нью-Йорк целую вечность назад, а она оказалась слишком скупой, чтобы купить новый.

Ах, задним числом все мы умные.

— Все отлично, — выдавливаю я с пылающими щеками. С таким достоинством, на которое только способна (то есть почти ни с каким), я отодвигаю кресло, встаю, ставлю сумку на стол и заново регулирую высоту сиденья, ни на секунду не забывая о присутствии Майкла.

Он, должно быть, думает, что я просто ходячая катастрофа. Что я заикающаяся, неуклюжая идиотка, у которой координации меньше, чем Бог дал одноногой козе. Он, должно быть, думает…

— Думаю, нам нужно заменить это кресло. — Он хмурится, глядя на упомянутый предмет мебели, будто тот оскорбил его, отказавшись более стоически выносить мой вес.

Я принимаю это за проявление рыцарства и чуть не падаю в обморок, но успеваю спохватиться до того, как у меня подкосятся ноги. Я пытаюсь непринужденно опереться на стол, но стою слишком далеко, поэтому крайне неловко заваливаюсь вбок, пока мое бедро не врезается в край стола с таким глухим стуком, что банка с ручками рядом с монитором опрокидывается, а календарь с Сердитой Кошкой начинает раскачиваться из стороны в сторону.

Сейчас я бы буквально убила маленького ребенка за способность стать невидимой.

— Кажется, ты так же не в духе, как и я, — говорит Майкл с меланхоличной улыбкой. — Надеюсь, твоя суббота прошла лучше, чем моя.

Я замираю.

О боже мой. Это что, приглашение поговорить о его личной жизни? Он спрашивает о моей личной жизни? Что делать? Что мне сказать?

Через несколько мгновений, когда становится ясно, что я не в состоянии вести себя как нормально функционирующий взрослый человек, улыбка Майкла меркнет.

— Что ж, не буду тебе мешать.

Когда он поворачивается, чтобы уйти, я выпаливаю: — Да!

Снова вздрогнув, Майкл оглядывается на меня широко раскрытыми глазами.

— Что, прости?

Я даю себе обещание: если я смогу продержаться следующие шестьдесят секунд и не повести себя как сбежавшая из психиатрической лечебницы, то награжу себя ужином в итальянском ресторанчике вниз по улице от моего дома, с бутылкой вина и всем прочим.

— Я имела в виду, да, я не в духе. — Я произношу это механически, концентрируясь на том, чтобы губы издавали правильные звуки, в то время как мои гормоны нарезают круги по нервной системе со скоростью пятьсот километров в час в режиме гонки Формулы-1. — Последние несколько ночей я плохо сплю. У меня появился новый сосед, который, судя по всему, пытается оглушить всех остальных жильцов своей музыкой. Не знала, что стереосистемы можно использовать как орудия пыток.