Мой первый порыв – спрятаться. Но он уже меня заметил, так что моему желанию забиться под стол и не высовываться, пока он не пройдет, придется смириться с неизбежным.

— О, привет. — Майкл останавливается у моего стола и улыбается, и клянусь, я слышу пение ангелов. — Вижу, я не единственный несчастный, работающий в выходные. Как дела, Джоэллен?

Он родом из Лондона, поэтому у него невероятно мягкий британский акцент, который становится еще более потрясающим, когда он ласкает гласные в моем имени. Тот факт, что он вообще помнит мое имя, заставляет меня трепетать всем телом.

— Доброе утро, мистер Мэддокс.

Спасибо тебе, Господи, за то, что позволяешь мне говорить как человек, а не как орущая стая детей из детского сада, которой я себя ощущаю.

Уголки его губ дергаются.

— Сколько раз мне еще повторять, чтобы ты называла меня Майклом?

Я едва не падаю в обморок. Он не только помнит мое имя, он помнит, что мы уже разговаривали! Святой младенец Иисус, Рождество в этом году наступило раньше срока.

— Майкл. — Я произношу его имя с таким благоговением, что сама удивляюсь, как с моего языка не сыплются крошечные сердечки-конфетти.

Не будь такой странной! Хватит на него пялиться! Закрой рот!

С пылающими щеками я опускаю глаза и понимаю, что сжимаю рукопись так крепко, что костяшки пальцев побелели. Я заставляю себя дышать, что, вероятно, является самым сложным действием, которое я совершала за последние годы.

— Надеюсь, мы не слишком сильно тебя перегружаем. — Майкл хмурится, глядя на то, как я вцепилась в рукопись.

Я отрываю язык от неба.

— Просто немного наверстываю упущенное. Пытаюсь подготовиться к следующей неделе. — Ложь, сплошная ложь. Ты просто большая жирная лгунья. Интересно, такие ли у него мягкие волосы, как кажутся?

— Отлично! Люблю, когда проявляют инициативу.

Его глаза – цвета летнего неба над неизведанным тропическим раем – улыбаются вместе со всем его лицом. Вокруг них залегли мелкие морщинки, которые почему-то только добавляют ему красоты. В отличие от моих, из-за которых я выгляжу изможденной.

— Что ж, я люблю проявлять инициативу.

Как только слова слетают с моих губ, мне хочется засунуть кулак в рот, чтобы не ляпнуть чего-нибудь еще, потому что я каким-то образом умудрилась произнести безобидную фразу так, будто предлагаю ему секс. Что, без сомнения, подтверждается тем, как взлетают идеально очерченные брови Майкла.

— Неужели? — бормочет он с веселыми нотками в голосе.

Почему я такая? — мысленно вопрошаю я Вселенную. — Почему я не могу быть нормальным человеком? Когда ты уже сбросишь мне на голову рояль и избавишь от мучений?

После долгой паузы, во время которой Майкл наблюдает, как пылает мое лицо, а руки беспомощно порхают над рукописью, словно большие бледные мотыльки, он сжаливается надо мной.

— Тогда не буду отвлекать. Принести тебе чашечку кофе? Я как раз иду на кухню, чтобы наполнить кружку.

Я качаю головой. Мне слишком стыдно, чтобы говорить или хотя бы смотреть на него.

— Ладно. Удачи. — Он поднимает кружку на прощание и направляется в сторону кухни.

Как только он скрывается из виду, я падаю лицом на стол и стону.

Мне вообще нельзя появляться на публике.

До конца дня я больше не вижу Майкла. Может, он выбросился из окна, лишь бы не разговаривать со мной снова, кто знает. Не то чтобы я его винила. Я такая неудачница, что кому-то вроде него, наверное, тяжело дышать со мной одним воздухом.

Когда я выхожу из дома, там темно и холодно, как в моем сердце. И еще в нескольких местах моего тела. Я так погружена в самобичевание, что, выйдя из лифта на своем этаже, прохожу мимо миссис Динвиддл, стоящей в открытой двери.

— Уточка! Уточка! — зовет она возбужденным голосом.

Я оборачиваюсь и моргаю, глядя на нее.

— О, здравствуйте, миссис Динвиддл. Простите, я вас не заметила. Я сегодня немного не в себе.

Она делает широкий жест рукой, в которой держит бокал с мартини, отчего алкоголь выплескивается и брызгает на деревянный пол.

— У меня новости!

Пенелопа Динвиддл – театральная актриса из Йоркшира, Англия, на пенсии. Она прославилась и разбогатела благодаря шекспировской труппе, которая гастролировала по Европе в 1950–1960-х годах. Сейчас ей за восемьдесят, но она не утратила своей артистичности. Она стоит в дверях, накрашенная красной помадой, с накладными ресницами, в струящемся халате из лавандового шифона и таком же пеньюаре, с боа из белых перьев и всеми своими украшениями, включая бриллиантовую тиару, подаренную ей каким-то мелким принцем из королевской семьи Саудовской Аравии.

Она была замужем восемь раз. Мы с Келленом называем ее Элизабет Тейлор из Сохо.

Она машет мне рукой, едва сдерживая волнение. Где-то в квартире ее помощница-филиппинка Блессика утихомиривает тявкающих померанских шпицев по кличкам Фи, Фай и Фо.