С Дыханием огня дела шли своим чередом — упрямо и методично, без быстрых прорывов. Первые четыре ката давались в полном объёме: движения выстроились в единую цепочку, дыхание легло на каждый переход, скорость уже не требовала сознательного контроля. Пятое давалось с трудом — не из-за техники, а из-за физики: оно требовало более резкого выдоха в определённой точке, которую тело пока не умело воспроизводить стабильно.

Пламени по-прежнему не было. Это я понимал умом — без чакропроводящего клинка, без нужной предрасположенности к огню пламя оставалось метафорой, а не реальным эффектом. Техника работала, тело работало, но ката без стихийной части выглядело как музыка без инструмента: форма верная, звука нет.

Как только пойдут все шесть, можно будет думать о переложении на ветер, — напоминал я себе. — Не раньше. Без шестого нет смысла.

Пятое я продолжал отрабатывать каждый вечер.

Работу с воздушным преобразованием мать начала осторожно — куда осторожнее, чем с водой.

— Поток чакры у тебя пока небольшой, — сказала она однажды, когда мы сидели после тренировки, и в её голосе была та особая интонация, которую я научился узнавать: не тревога, но что-то близкое к ней. — Природное преобразование требует энергии. С водой мы в прошлый раз тебя уже немного перегрузили, помнишь?

— Помню.

— С воздухом иначе. Ветер требовательнее к точности, и если каналы не окрепнут, лучше подождать. — Она помолчала, поправила полотенце на плече. — Я не хочу торопить.

— Понимаю.

— Нет, не понимаешь до конца, — она посмотрела на меня прямо, без смягчений. — Кейракукей у детей ещё формируется. Перегрузишь слишком рано — повреждения могут остаться навсегда. Это не страшилка, это медицинский факт.

Я кивнул, не споря: она знала об этом больше, чем я мог почерпнуть из воспоминаний о каноне, который в такие медицинские детали не вдавался.

Воздушное преобразование мы всё же начали — медленно, с минимальными нагрузками, больше похожими на осторожные пробы, чем на тренировку. Чакра отзывалась иначе, чем с водой: если водная природа требовала текучести, некоторой расслабленности потока, то воздушная казалась более резкой и направленной, будто просила чёткого вектора вместо плавного растекания.

Интересно. Пока — только интересно.

* * *

Встреча с Юки вышла случайной — Сатоми наткнулась на старую подругу в торговом квартале, у лавки с заготовками для печатей, где обе оказались по совершенно разным делам.

Юки Сирокадзе была из тех людей, что умеют занять любое пространство без усилий, — невысокая подвижная женщина с короткими серебристыми волосами и взглядом, успевавшим заметить всё вокруг раньше, чем другие поворачивали голову. Чуунин, специалист по Футону, одна из немногих в Конохе, кто работал с ветром на серьёзном уровне.

— Ты выглядишь озабоченной, — сказала Юки вместо приветствия, обнимая её. — Рёта опять пропадает на заданиях?

— Нет, дома, — Сатоми улыбнулась, принимая объятие. — Это про Кенджи.

— Что случилось?

— Ничего плохого. Просто… у него двойная природа. Вода и ветер.

Юки присвистнула — негромко, но выразительно.

— Неплохое сочетание.

— С водой я помогу, — сказала Сатоми, и они уже вместе двигались вдоль рядов, как-то сами собой превратив случайную встречу в прогулку. — А ветер — твоя территория. Хотела спросить совета. Как его правильно начинать? Ему восемь, каналы ещё формируются.

Юки немного помолчала, перебирая пальцами ремешок сумки.

— Восемь — рано, — сказала она наконец. — Не катастрофически, но лучше не спешить. Ветер требует точности, и если каналы не окрепли, можно посадить устойчивую аномалию в потоке. Не смертельно, но неприятно на всю жизнь.

— Я об этом и думаю.

— Правильно думаешь. — Юки остановилась у витрины с инструментами, рассеянно разглядывая что-то за стеклом и явно думая о другом. — Моя рекомендация: пока работайте с базовым ощущением. Пусть просто чувствует направление, вектор. Без настоящего преобразования, без техник. Пусть тело привыкнет к самой идее. А техники — после десяти, когда каналы устоятся.

— Спасибо, — сказала Сатоми.

Юки обернулась и посмотрела на неё с той усмешкой, которая у неё всегда означала что-то полуиронично-полусерьёзное.

— Ты всегда была слишком осторожной матерью. Это хорошо.

— Лучше осторожной, чем потом сожалеющей.

— Тоже верно.

Они расстались у перекрёстка, условившись встретиться через месяц, уже с конкретными упражнениями, которые Юки обещала подобрать. Сатоми шла домой, прокручивая разговор в голове, и думала не только о ветре — думала о ниндзюцу. О том, что они с Рётой уже несколько недель ходили вокруг этого вопроса, не решаясь произнести его вслух.

Разговор с мужем состоялся тем же вечером, после ужина, когда Кенджи ушёл к себе и за стеной стихли звуки тренировочных движений.

— Ниндзюцу, — сказала Сатоми без предисловий.

Рёта кивнул — он явно ждал этого разговора тоже.

— Рано, — сказал он.

— Ему почти восемь.

— Я знаю, сколько ему. — Он взял чашку с чаем, подержал в руках, не отпивая. — Контроль у него хороший. Лучше, чем у большинства взрослых генинов. Но техники даже ранга D — другой разговор.

— Ты за него беспокоишься?