Родители мне этого не показывали — не успели или не сочли нужным в семь лет. Но заложенный ими фундамент работал за меня. Контроль потока был отточен до автоматизма, и перенаправить его в мышцы оказалось вопросом понимания принципа, а не техники: принцип я схватил после первого объяснения, тело сделало остальное. Я ускорил поток, почувствовал знакомое тепло в руках и ногах, сжал кулак — и решил, что проверять это о стенд, как Хироши, точно не стоит.

Миямото снова остановился рядом. Смотрел дольше обычного. Потом — не классу, а именно мне:

— После урока задержись.

Разговор состоялся в коридоре: Миямото, ещё один учитель, которого я прежде видел только мельком, — пожилой, тихий, с манерой держать руки сложенными за спиной, — и я.

— Ямасиро, — начал Миямото без предисловий, — твоя успеваемость по контролю чакры выходит за рамки программы первого года. Это не плохо, — добавил он, заметив, что я не успел ни напрячься, ни расслабиться. — Это просто факт.

— Тренировался дома, — сказал я. — Родители помогали.

— Это видно. — Пожилой учитель, представившийся Эбису, специалистом по прикладным техникам, чуть склонил голову. — Вопрос не в том, откуда. Вопрос в том, что делать дальше. Стандартные упражнения дают тебе мало пользы.

— Не мало. Просто меньше, чем остальным.

Эбису посмотрел на меня с выражением, которое трудно было прочесть однозначно, — не раздражение, не удивление, что-то посередине.

— Точнее, — согласился он. — С тобой я буду заниматься отдельно. После основных уроков, дважды в неделю. Проверим пределы и подберём упражнения по уровню.

— Хорошо.

— Не сбегай с этих занятий, — добавил Миямото с лёгкой улыбкой.

— Не планировал.

Ни о природе контроля, ни о возрасте, ни о том, как семилетний ребёнок из обычной чуунинской семьи вышел на подобный уровень, меня не спросили. Nothing Strange делало своё дело — всё выглядело достаточно разумным, чтобы не копать глубже. Просто способный ребёнок с хорошими родителями и ранней практикой. Я поблагодарил обоих и пошёл домой с ощущением, что в академии что-то изменилось, пусть снаружи и незаметно.

Эбису оказался интересным человеком — педантичным до крайности, с жёсткой системой оценок и почти без компромиссов в вопросах техники, но при этом терпеливым и последовательным. Он проверял меня методично, как механик проверяет двигатель: не восхищаясь и не критикуя раньше времени, просто собирая сведения. Объём чакры оценил спокойно — средний, чуть ниже нормы для клановых сверстников, выше нормы для бесклановых. Записал, отложил.

Контроль задержал его дольше.

— Удержи поток на минимуме, — сказал он однажды. — Как можно тоньше. Не давай прерваться.

Я тянул нитку чакры — тонкую, почти прозрачную — десять минут подряд, пока Эбису смотрел. Потом пятнадцать. Потом остановил сам — не от усталости, а потому что появилось ощущение, что упражнение закончилось, хотя он ничего не говорил.

— Достаточно, — сказал он наконец, действительно завершая наблюдение. — Интересно.

— Это комплимент?

— Это наблюдение. — Он сделал пометку. — На следующей неделе попробуем другое.

Занятия с Эбису лёгкими не были — он умел находить слабые места там, где я считал, что их нет. Но они были полезны, что важнее.

Дома картина выглядела иначе. Поединки с матерью в кэндзюцу стали настоящими спаррингами — не учебными демонстрациями, а полноценным обменом ударами, где она уже не сдерживалась так, как год назад. Боккэн в её руках двигался резко, без предупреждений, и каждый пропущенный блок оставлял ощутимое напоминание о том, что внимание должно быть постоянным.

— Не смотри на клинок, — говорила она, делая обманный выпад. — Смотри на руку.

— Смотрю.

— Врёшь.

Второй удар пришёл слева, я едва успел отклонить. Она была права.

В этих спаррингах Полная концентрация дыхания перешла на новый уровень — тот, к которому я шёл последние месяцы. Не рывками в бою, не сознательным усилием в начале тренировки — оно просто стало фоном, дыханием по умолчанию, постоянным, без нужды всякий раз запускать его заново.

Неплохо для навыка, выданного на «среднем» уровне, — подумал я однажды вечером, прокручивая собственный прогресс. — Остаётся прозрачный мир. Не скоро, но направление понятно.

Прозрачный мир — то состояние полного восприятия, при котором мастера из историй про истребителей демонов видели всё вокруг с исчерпывающей ясностью. То, что делало их взгляд особенным. То, что, по ощущениям, должно было развить дальше и то самое считывание мышц, которое Piercing Eyes давал мне пока лишь вчерне. До этого было далеко. Но фундамент уже стоял.