Рейка подсела ко мне за обедом первой — просто переставила поднос с привычного места к соседнему со мной столу, молча, без объяснений, будто это было самым естественным решением на свете. Я не спросил. Она не объяснила. За следующие недели это стало привычкой.

За пределами кланового фасада она оказалась интересным человеком. Упрямая до невозможности — если что-то решила, сдвинуть её было труднее, чем ту стену, что Хасаки возвёл у нашего додзё. Колючая с теми, кого не уважала, — и тут я поначалу нарвался: неосторожное замечание о её тактике в спарринге получило ответ такой меткости, что я предпочёл его запомнить и больше не повторять. Но с теми, кого выбирала держать рядом, она становилась другой — внимательной, замечающей мелочи, которые другие пропускали.

Признавать вину на словах она не умела совсем. Любопытно, что это не мешало ей исправлять ошибки делом, порой даже не дожидаясь, пока на них укажут. Как-то после резкого обмена репликами насчёт домашнего задания она на следующий день принесла мне свиток с дополнительными материалами по истории Конохи, которых у меня не было, — молча положила на парту и отвернулась, делая вид, что ничего особенного не случилось.

Я принял свиток без комментариев. Это тоже помогло.

— Ты не злишься, — заметила она как-то, без вопросительной интонации.

— На что?

— На вчера. Я была резкой.

— Ты была резкой и правой, — сказал я. — Обычно, когда человек прав, злиться не за что.

Она посмотрела на меня так, будто пыталась понять, дразню я её или говорю всерьёз. Потом отвернулась и сделала вид, что читает учебник, — вот только страница была вверх ногами. Я тоже сделал вид, что не заметил.

С Мегуми всё шло иначе — теплее по форме, но с большей дистанцией по существу. Она была открыта ровно настолько, чтобы казаться доступной, и держала мягкую, почти незаметную границу там, где заканчивалось знакомство и начиналась настоящая близость. Я не сразу понял, что это не холодность и не расчёт: просто внутренний круг у Мегуми был очень мал, и попасть в него она не позволяла легко даже тем, к кому относилась тепло.

Помогала охотно — подсказывала на уроках, делилась конспектами, без лишних слов поддерживала в спаррингах, когда можно. Но это была помощь другого рода — не личная, не выбранная под конкретно меня, а просто часть того, как Мегуми существовала в мире. «Сенджу так делают», — сказала она однажды почти случайно, в конце разговора о чём-то другом, и это многое объяснило. Не доброта к конкретным людям — доброта как принцип, унаследованный вместе с фамилией. В этом была своя честность, и я её уважал. За несколько месяцев мы нашли спокойный ритм, без лишних слов, но надёжный. Она не ждала от меня прорыва в близости, я не давил. Что-то будет — будет само.

*

Шиката Нара появился в моей жизни снова совершенно случайно — мы столкнулись буквально, в коридоре академии, на пересменке. Он шёл с рассеянным видом человека, думающего о чём-то своём, я нёс стопку свитков, и итог оказался предсказуемым.

Свитки разлетелись. Шиката упал на одно колено, успев поймать один прямо в воздухе — рефлекс, не иначе.

— Прости, — сказал я, уже собирая остальные.

— Не страшно, — он поднялся, отряхнул колено, протянул мне пойманный свиток, потом вдруг прищурился. — Ты же Ямасиро. Из парка.

— Он самый. Шиката Нара.

— Угу. — Он огляделся, будто выбирая, продолжать разговор или воспользоваться случаем уйти. — Ты в А классе?

— Да.

— Я в В. — Он помолчал. — Слышал про тебя. Говорят, неплохо дерёшься.

— Говорят по-разному, — ответил я осторожно.

Шиката усмехнулся коротко и покачал головой.

— Это был комплимент.

— Знаю. Просто комплименты от Нара обычно с подтекстом.

Он посмотрел на меня долгим взглядом — тем самым, который я помнил ещё с детской площадки, когда этот мальчишка выигрывал в прятки, не двигаясь с места, — и вдруг рассмеялся. Тихо, но искренне.

— Нет никакого подтекста. — Он снова прищурился, чуть иначе. — Хотя теперь буду думать, было ли.

Мы пошли в одну сторону — следующий урок оказался в одном крыле — и как-то само вышло, что шли вместе. Говорили мало: он бросал редкие наблюдения, я отвечал коротко, и этого хватало. Не всякий разговор требует заполнять каждую паузу.

У поворота он остановился.

— Во вторник после уроков у меня ничего нет, — сказал он, не глядя на меня, изучая какую-то трещину на потолке. — Если у тебя тоже — можно сыграть в сёги.

Это был, пожалуй, самый косвенный способ предложить дружбу, какой я слышал в этой жизни или в прошлой.

— Во вторник найду время, — сказал я.

Он кивнул, будто и не сомневался в ответе, развернулся и пошёл по своему коридору с тем же рассеянным видом.

Нара, — подумал я, улыбнувшись про себя. — Все они одинаковые.

*