Утро выглядело примерно одинаково: рассвет, запах сырой земли с соседского огорода, холодный рис на завтрак, который мать ставила на стол раньше, чем я успевал умыться, и её голос из додзё — негромкий, но слышный через два помещения.

— Кенджи. Пять минут.

Я не опаздывал никогда. Просто мать начинала считать раньше, чем следовало.

С природным преобразованием дела шли — медленно и упрямо, но шли. К концу лета я наконец нащупал то ощущение, которое Сатоми описывала месяцами: чакра в ладони начинала меняться, приобретая нечто похожее на текучесть, на влажный привкус настоящей воды, на то особое качество, что отличало обычную энергию от природно преобразованной. Если сосредоточиться и не торопить — держалось секунд десять, потом рассыпалось.

— Лучше, — сказала мать, изучая мою ладонь после одной из таких попыток. Она слегка сжала мои пальцы своими, проверяя остаточную чакру. — Намного лучше. Уже чувствуется.

— Но до техник ещё далеко.

— До техник — да. — Она отпустила руку и откинулась назад, скрестив ноги. — Природное преобразование — это как научиться слышать музыку прежде, чем играть. Ты начинаешь слышать. Играть будешь потом.

Метафора была неплохой. Я кивнул, потёр ладонь — кожа чуть влажная от попытки — и потянулся за листом, чтобы записать ощущение, пока свежее.

Дать чакре водный характер я уже мог. Удержать его достаточно долго для настоящей техники — нет. Разрыв между «почти» и «достаточно» в ниндзюцу был пропастью, которую заполняла только практика, и никакие системные черты его не сокращали. Racer не помогал с контролем стихии, Skyward касался лишь ветра, Iron Mind держал сосредоточенность, но не заменял навык.

Придётся просто работать. Ничего нового.

*

В один из дней середины лета отец явился домой не один.

Я услышал их ещё с крыльца — два голоса, один Рёты, немногословный, с характерными паузами между фразами, которые он так и не научился заполнять, и второй незнакомый: ниже, с лёгкой хрипотцой, и смех, шедший, кажется, от самого живота.

В коридоре я увидел мужчину примерно отцовских лет, широкоплечего, с тёмными волосами и проседью на висках. При рукопожатии в глаза бросились мозоли на его ладонях. Чуть выше Рёты, держался спокойно, но с тем особым равновесием, что бывает у людей, давно привыкших к физическому труду.

— Это и есть сын? — спросил он, разглядывая меня без стеснения — не оценивающе, просто по-свойски.

— Он самый, — сказал отец. — Кенджи, это Хасаки. Старый приятель. Специалист по Дотону.

— Добрый день, — сказал я и чуть склонил голову.

Хасаки хмыкнул и хлопнул меня по плечу — не грубо, но ощутимо.

— Добрый. Говорят, ты хочешь тренироваться на стенах?

— Отец говорит.

Это было честнее, чем «да»: идея принадлежала Рёте, я узнал о ней буквально вчера за ужином. Хасаки обернулся к приятелю с насмешливым прищуром.

— Скромный, — заметил он.

— Наблюдательный, — поправил Рёта без улыбки, но с интонацией, которая у него улыбку заменяла.

Хасаки работал быстро. Я наблюдал из-за угла додзё — не из вежливости, а из чистого любопытства, — как он встаёт перед открытым участком земли у дальней стены сарая, несколько секунд молчит с прикрытыми глазами, потом делает короткий жест обеими руками.

Земля поднялась без лишнего шума. Не взрывом, не резким толчком, а именно поднялась — методично, слой за слоем, пока не встала серая каменная стена метров шести в высоту и четырёх в ширину. Поверхность неровная, с естественными выступами и впадинами — не монолит, а что-то ближе к скале.

— Специально так? — спросил я, подходя ближе.

— Специально, — подтвердил Хасаки, вытирая руки о штаны — жест настолько будничный после такой демонстрации, что я невольно усмехнулся. — Гладкая стена — для показухи. На настоящем рельефе интереснее.

Рёта стоял рядом, разглядывая стену с видом человека, уже мысленно прикидывающего, в какой последовательности будет гонять меня по этой поверхности. Судя по выражению, последовательность была длинной.

— Спасибо, — сказал я Хасаки.

Он махнул рукой, принимая благодарность с той же непринуждённостью, с какой её оказал.

— На голову не падай, — посоветовал он на прощание.

Полезный совет. Обязательно учту.

*

Первые тренировки на стене вышли именно такими, какими и должны были быть, — незрелищными и упрямыми, богатыми на падения.

Ходить по вертикали я уже умел: ствол сосны в додзё давно перестал вызывать напряжение, тело привыкло к ритму, к ощущению контакта с вертикалью, к постоянному мягкому подтеканию чакры в стопы. Стена Хасаки была другим разговором — не потому, что вертикальная, а потому, что неровная. И наклон у неё менялся.