Глава 1. Рождение

Примечание: Глава переписана.

Последнее, что Дмитрий Соколов помнил из своей прошлой жизни — это потолок московской квартиры, запах кофе и мысль о том, что надо бы наконец дочитать «Войну и мир».

Потом пришла темнота.

Не такая, как перед сном, и не такая, как в кино, когда герой теряет сознание и через секунду просыпается. Настоящая темнота, без дна и краёв, без всякого ощущения времени. Дмитрий существовал в ней как точка — без тела, без веса, без боли, и только мысли ещё оставались при нём, но и те постепенно теряли чёткость, будто радиосигнал на самом краю зоны приёма.

Он успел подумать: это нечестно. Я даже книгу не дочитал.

Потом пришёл свет — резкий, неприятный, слишком яркий. Вместе с ним навалился холод, словно его окунули в ледяную воду, и звуки, слишком громкие и слишком близкие. И чей-то голос на языке, который он не должен был понимать, но почему-то понял сразу — как будто знал этот язык всегда.

— Мальчик, — сказала женщина. — Здоровый.

Ну разумеется, — подумал он, и в этой мысли была настоящая, неприкрытая паника. Он не понимал собственное тело, не понимал, где руки, где ноги, как дышать правильно. И заорал — громко, отчаянно, потому что весь мир вокруг был чужим, слишком ярким и слишком холодным, а единственное, что он умел, — это орать.

Его звали теперь Кенджи. Кенджи Ямасиро.

Первые недели были невыносимыми.

Не унизительными — хотя и это тоже, — а невыносимыми в куда более глубоком смысле. Дмитрий Соколов в прошлой жизни был взрослым человеком с высшим образованием, десятью годами опыта в разработке программного обеспечения и привычкой контролировать хотя бы собственные руки. Теперь он лежал в деревянной кроватке, не мог сделать ничего сам, и каждый раз, когда хотелось плакать от беспомощности, он плакал — по-настоящему. Тело и разум здесь не были разделены так чисто, как ему хотелось бы думать.

Но было кое-что, что делало это терпимым.

Мать — Сатоми, невысокая женщина с тёмными волосами и усталыми глазами — кормила его, пела тихие песни, засыпала иногда прямо в кресле рядом с кроваткой. Руки у неё были быстрые и точные, а вот голос — мягкий, без той выверенности, что жила в её движениях. Когда она пела, Кенджи затихал, и не потому, что хотел спать, а потому что что-то в груди отзывалось теплом, которое он совсем не планировал чувствовать.

Не привязывайся слишком сильно, — говорил он себе в первые недели. Потом перестал это себе говорить. Бесполезно.

Отец — Рёта — приходил поздно. Высокий, молчаливый, со шрамом через левую бровь. Что он шиноби, Кенджи понял быстро, по разговорам, по особому весу некоторых слов. Кем именно — генином, чуунином, кем-то ещё — он пока не знал: родители не говорили об этом при нём напрямую, а сам он спросить ещё не мог.

Знал только одно: они уходили на задания и не всегда возвращались вовремя.

Картину мира он складывал постепенно, из обрывков разговоров за стеной, когда родители думали, что он спит.

— Накамура вернулся, — сказал отец однажды вечером, негромко. — Звено потеряло двоих на границе с Землёй.

— Граница снова горячая?

— Не война. Пока. — Пауза, долгая. — Со времён Великой прошло семь лет, и многие уже забыли, как оно бывает по-настоящему.

— Ты не забыл.

— Я нет.

Кенджи лежал в темноте и слушал, и что-то в животе сжималось — не расчётливо, не аналитически, а просто от страха. Он не знал, кто такой Накамура, не знал деталей границы с Землёй, но знал тон голоса отца. Этот тон не врал.

Постепенно он собрал хронологию. Семь лет после Первой войны шиноби, мирное время — относительное, с напряжением на границах, но без открытых боёв в больших масштабах. До Второй войны, если он правильно помнил из прошлой жизни, оставалось около тринадцати лет — примерно через год после того, как он сам станет генином.

Тринадцать лет, — думал он, и от этой цифры становилось чуть легче дышать. — Это не завтра.

Не было ощущения горящего фитиля. Можно было расти, учиться, ошибаться — и не платить за ошибки немедленно жизнью. Это оказалось неожиданным облегчением, почти физическим, будто что-то, сжатое внутри с самого рождения, наконец чуть отпустило.

Но легче не значило беззаботно. Родители всё равно уходили на задания, и всё равно иногда отец возвращался с тем особым запахом, который Кенджи научился различать раньше, чем должен был. Мирное время для шиноби не означало безопасность — оно означало другую статистику.

Он лежал и думал об этом, и было страшно, по-настоящему, не как упражнение в логике. Страшно, что однажды отец не вернётся, что однажды мать перестанет петь.

Тринадцать лет, — повторил он себе, уже не как факт, а как что-то похожее на молитву. — Достаточно времени. Я успею что-то сделать.

Что именно — он пока не знал. Но решил, что будет пытаться.

На третьей неделе жизни случилось кое-что неожиданное.