От мастерской они направились в кузницу Нефритового дворца. Она представляла собой исполинскую пещеру, вырубленную в скале буквально в паре десятков шагов от мастерской. Воздух в ней был не просто тёплым, он гудел и искажался от сконцентрированного жара, исходившего из самого её сердца.

В центре помещения стоял Солнечный Горн — одно из величайших чудес дворца. Древний артефакт выглядел как массивная каменная чаша, в глубине которой без единой щепки топлива пылал огонь. Багрово-золотое пламя переливалось, будто живое, а его жар мог расплавить любой известный металл.

Тао-Тай, ещё минуту назад хмурый и раздражённый, замер на пороге. Хмурость как ветром сдуло: черты лица ожили, словно он разом помолодел. Он подскочил к горну с неожиданной для его грузной фигуры лёгкостью и, кажется, едва сдерживался, чтобы не припасть к раскалённому камню губами. Руки его повисли в воздухе, готовые обнять это чудо, пальцы вздрагивали, жаждая прикоснуться.

Затем его взгляд, одержимый и быстрый, запрыгал по залу. Он скользнул по исполинским наковальням, по каменным полкам, где в пыли покоились инструменты и литейные формы; по сложным механизмам у задней стены, служившим для плавки металла и приведения в действие молота. И бородавочник засуетился, забегая от одной вещи к другой, стирая лапой пыль с рычагов и столешниц и тихо приговаривая: «Папочка вернулся... домой».

Даже его сын, обычно невозмутимый, округлил глаза, осматривая исполинский горн. Шифу, стоявший в тени, тихо хмыкнул:

‐ Да… Это одно из величайших творений мастеров кунг-фу, ‐ произнёс он, глядя на вечное пламя. ‐ Они вплели в этот камень саму суть ци, и с тех пор его жар не угасает уже тысячу лет. Многие мастера ‐ и древние, и нынешние ‐ пытались повторить это чудо, но ни у кого не вышло...

Тао-Тай, всё ещё прижимая к груди какой-то инструмент, фыркнул — громко и вызывающе:

‐ Магия? Чудо? ‐ Он резко повернулся, и в его глазах горел вызов, смешанный с абсолютной уверенностью. ‐ Глупости! Это не магия ‐ это технология! Древняя, забытая, но технология! Дайте мне ресурсы, время и доступ к архивам, и я не просто «повторю» её, я поставлю эту технологию на поток!

Шифу лишь покачал головой и не стал спорить. Он терпеливо ждал, пока Тао-Тай не обойдёт и не ощупает лапой каждый закоулок кузницы, не проверит каждый рычаг. И лишь когда бородавочник наконец удовлетворился, они двинулись к тренировочному залу.

В тренировочном зале Тао-Тай остановился у порога. Его гордость, механизм «Семь Дубинок Забвения», стоял обездвиженный: одна дубинка была оторвана, несколько нижних валов погнуты. Лес деревянных воинов превратился в груду щепок и обломков. На деревянной опорной колонне у стены виднелись глубокая выбоина и длинная трещина — след попадания особенно крупного обломка. Поле Огненной Смерти тоже молчало: из труб больше не вырывались языки пламени.

На несколько секунд воцарилась гробовая тишина. Её нарушил лишь Бьян-Зао, который спокойно вошёл внутрь и с чисто академическим любопытством принялся рассматривать стойку с тренировочным оружием, будто на экскурсии в музее.

А потом по всем залам и переходам Нефритового дворца прокатился не крик, а вой... Яростный, протяжный, на три этажа вверх, сотканный из чистой, неразбавленной отцовской ярости и профессиональной обиды гения-механика.

‐ НУ, ПАНДААА… ПОООО… ГОООООДИИИИИ!

Но надолго Тао-Тая не хватило. Выплеснув ярость, он принялся выяснять, почему остановились даже уцелевшие механизмы. Начать стоило с общего привода. Чтобы проверить догадку, они спустились в подзальное пространство, где стояли промежуточные механизмы. Те оказались целы. Тогда они двинулись ещё ниже, в пещеру, откуда уже на лестницу тянуло влажным, густым жаром и доносился мерный рёв потока воды. Пещера не была тёмной: её стены и свод слабо светились синеватым светом старого мха и блёклым мерцанием кристаллов, прораставших меж камней.

Внизу их ждало настоящее кладбище механизмов. Огромное водяное колесо по-прежнему крутилось в бурном потоке кипящей подземной реки, но передавать его силу было уже нечему. Валы погнулись, у шестерён выломало зубья, муфты оказались разорваны в клочья. Всё указывало на чудовищную одномоментную перегрузку, которую передача не выдержала.

‐ Как! ‐ вырвалось у Тао-Тая нарочито трагическим шёпотом, когда он замер, уставившись на это зрелище. ‐ Как он это сделал? ‐ жалобно повторил он. ‐ Предохранители должны были сработать! Конструкция была рассчитана на века! ‐ Он прижал обломок шестерни к груди, рухнул на колени и драматично закатил глаза. ‐ Он уничтожил моего первенца! Моё лучшее творение, того, кого я любил! Того, кем я гордился!

Тут раздалось сдержанное, но отчётливое покашливание. Бьян-Зао, его настоящий, плоть от плоти сын, стоял, прислонившись к стене, и безразлично наблюдал за спектаклем, лишь один глаз слегка подёргивался. Тао-Тай на мгновение отвёл взгляд от механического «сына» к живому, словно лишь сейчас вспомнив о его существовании, и продолжил, хотя пафос в его голосе слегка пошатнулся: