А то, что у панды оказался талант, стало настоящим открытием. Причём сегодняшнее откровение потрясло Журавля сильнее всех предыдущих. Сегодня он, как и вся Пятёрка, увидел, как панда не просто устоял, а по-настоящему овладел балансом.

Но потом тренировка перестала быть тренировкой. Движения По из четких и выверенных превратились в рваные, агрессивные, самобичующие по накалу. Его лицо искажалось гримасой, но это была не та чистая, знакомая каждому мастеру боль преодоления. Это было что-то иное — тёмное, одержимое, безрассудное.

Журавль не знал, какую волю надо иметь, чтобы продолжать, но знал другое: так — нельзя. Шифу учил их в первую очередь умеренности и осознанности. Да, иногда тренировки выжимали все силы, но всегда под присмотром Мастера, видящего ту грань, где усилие становится надрывом. «Сила без контроля — это падение», — твердил он.

Но в По сейчас не было ни контроля, ни покоя. Чем дольше Журавль наблюдал, тем сильнее его охватывало смутное беспокойство, шедшее не от ума, а от чуткости, отточенной годами. В панде нарушилась внутренняя симметрия. Уже не узнать было того язвительного добряка, а лишь загнанного зверя, в ярости рвущего собственные оковы, не понимая, что рвёт свою же плоть.

И вот сейчас он и вся Пятёрка наблюдали кульминацию этого безумия.

- Кажется, сегодня мне предстоит много работы, - произнёс Богомол, уже внутренне представляя, как будет до ночи колоть панду иглами, чтобы как-то облегчить его состояние.

Прежде чем кто-либо успел что-либо сказать, в этот миг По, с лицом, искажённым нечеловеческим усилием, вдруг замер. Губы дёрнулись, и он прохрипел что-то громко, ясно, но оттого ещё бессмысленнее: «…на подлодке…» - и гулко, хрипло засмеялся.

- Великолепно. Он ещё и с ума сошёл, - недовольно процедила Тигрица. На самом же деле ей было крайне неприятно видеть, до чего доводил себя панда, - это зрелище билось о её представления о силе и контроле, вызывая глухое, необъяснимое раздражение.

И в следующий момент По зашатался. Мышцы, ещё секунду назад бугрившиеся стальным напряжением, разом обмякли. Панда беспомощно завалился на спину. Тяжёлый всплеск — и он мгновенно камнем ушёл на дно.

Пятёрка замерла, ожидая, что он вот-вот всплывёт. Но вода быстро успокоилась, оставив лишь расходящиеся круги.

- Он слишком долго не всплывает, - произнёс Богомол, и его голос выдавал сдержанное волнение.

- Может, его придавило? - тихо, с опаской спросила Гадюка, не сводя глаз с глади воды.

Все напряглись, готовые рвануть на спасение своего нерадивого товарища.

Первой, ко всеобщему удивлению среагировала Тигрица. С коротким, резким фырком, в котором прозвучало раздражение, она взвилась с места. Без подготовки, без разбега. Мощный толчок, и её полосатое тело уже мчалось к месту падения. Она врезалась в воду с размаху, рассекая поверхность почти без всплеска.

Предположение Гадюки оказалось верным. В зелёноватой мгле взгляд Тигрицы мгновенно оценил ситуацию: медленно оседающий ил и огромная тёмная глыба колонны, придавившая панду ко дну. Он был в сознании, глаза широко открыты, но он не двигался.

Тигрица не стала ничего сдвигать. Её лапа, сжатая в кулак, молнией рванула вперед и обрушилась на нефрит со всей силой отточенного годами удара.

Глухой, приглушённый водой хруст — и колонна лопнула именно в том месте, где придавливала панду. Тигрица, не сбавляя темпа, вцепилась в полубессознательного панду, мощным рывком вырвалась с ним на поверхность и метнула его мокрое тело на берег. Он тяжело рухнул на гальку, выплёвывая воду хриплым, булькающим кашлем.

Остальные, до этого замершая на своих лотосах, пришла в движение одновременно. Обезьяна с резвым прыжком, Журавль — с бесшумным взмахом крыльев, Гадюка плавным скольжением, а Богомол точным, молниеносным рывком — все они в мгновение ока оказались на берегу. Без слов, без суеты, они плотным кольцом обступили панду.

Он не вставал, глядя в вечернее небо. Весь его вид выражал теперь другую крайность: если во время тренировки он был олицетворением неистовства, то сейчас казался абсолютно спокоен. Настолько, что это походило не на истощение, а на странное, почти пугающее просветление.

- Спасибо, - произнёс наконец он непривычно ровным, далёким голосом, будто его сознание витало где-то далеко отсюда. - …А колонну жалко. Хороший снаряд был.

Обезьяна замер с полуподнятой лапой, не зная, то ли хлопнуть его по плечу, то ли отшатнуться. Гадюка сузила глаза, изучая его лицо. Журавль молча наблюдал. Даже Тигрица, вся мокрая и сердитая, на секунду потеряла дар речи, ошарашенная этой нелепой, отстранённой репликой.

- Доволен, панда? - прошипела Гадюка, и её голос, обычно струящийся плавным спокойствием, теперь звенел от раздражения. - Есть и другие способы самоубийства. Менее… извращённые.