Так я и продолжал это самоистязание, пока, наконец, в горле не запершило от дикой жажды, а тело не начало сводить судорогой от обезвоживания. И тут, к моему удивлению, голос внезапно смолк. Не стало ни ругани, ни угроз. Тишина оказалась почти пугающей. Тогда я поплёлся к берегу.

Слуги тогда притащили воду. Я припал к ведру и залпом выпил всё до дна. На мгновение тело обмякло, и я позволил себе расслабиться — просто стоять и дышать.

Именно тогда я увидел. В отражении на поверхности воды. Что моего жира не осталось и следа, только чистый, прорисованный до последней вены рельеф мышц.

Тогда моему удивлению не было предела. Мой организм, казалось, сжёг все стратегические запасы, копившиеся на чёрный день. Но откуда тогда брались силы? Ведь по ощущениям жир сгорел уже давно.

И в тот момент до меня начало доходить: а что, если ранее жир шёл не на питание организма, а на нечто иное? На сверхбыструю, почти мгновенную регенерацию?

Ведь я отчётливо чувствовал, как микроразрывы и растяжения затягивались прямо во время подходов, и исключительно в те моменты, когда по телу разливалось жжение уходящего жира. И мне отчаянно хотелось верить в эту идею, ведь кто же не мечтал о мгновенном восстановлении и росте мышц?

Подтверждением служило и то, что после истощения жира для меня начался настоящий ад. Травмы и повреждения начали накапливаться, не успевая заживать.

В конце концов, я с горем пополам отбросил эту мысль, ведь с точки зрения физиологии это было невозможно. Для восстановления нужны белки, а их в жире нет. Выработать новую теорию мне тогда не дали: галлюцинация принялась орать, отвешивать фантомные оплеухи и заставила меня волоком тащиться обратно на платформу.

И вот сейчас, стоя в стойке «полтора» с колонной на плечах, я снова возвращаюсь к этой мысли. Разве могу я рассуждать о нормальной физиологии в мире, где существуют разумные существа, которые в принципе не могут существовать? Вон тот же богомол, ведь с точки зрения биологии у него просто не может быть достаточно мозга для разума, а ведь в мире есть существа и меньше, и все мыслящие!

В копилку доказательств того, что жир уходил именно на исцеление, говорили два факта: молниеносное восстановление после ран в схватке с росомахой и то, что я не отключился от потери крови, хотя с меня текло, будто сиплый резал свинью отвёрткой.

Да и после битвы оказалось, что я сильно похудел, ранее я списывал это на «режим берсерка», а на деле он оказался ни при чём. Он никак не относился ни к регенерации, ни к приливу сил... Вообще, тогда я просто взбесился...

Теперь остаётся единственный вопрос: на чём работает моё тело сейчас? И вариантов только два — либо это вера в себя, либо это ци.

Но мои размышления прервались... Нет, не привычным рёвом моей шизофрении. Напротив, сейчас она стояла рядом, неестественно спокойная, и даже не отсвечивала.

Отвлекало нечто иное: внезапно накатившее чувство слабости. Вся энергия, что до сих пор била из меня будто из ниоткуда, испарилась. Всё моё сознание заволокла невыносимая боль, настолько чудовищная, что казалось, ещё немного, и я потеряю сознание. Мир в глазах поплыл в багровых тонах.

- Эй, солдат, якорь мне в бухту! - прохрипела моя шизофрения. - Ответь-ка мне на один вопрос...

Глава 25

Тоже место и время... От 3-го лица.

Среди Пятёрки царило мрачное молчание. Даже Обезьяна не находил в себе ни ехидной ухмылки, ни колкости. Они стояли, будто заворожённые зрелищем. Тишина между ними была густой, тяжёлой, нарушаемой лишь скрипом дерева и отдалённым хрипом По.

Мысли у всех крутились, в сущности, об одном: перед ними в буквальном смысле сходил с ума на тренировках маньяк, готовый разорвать себя на части ради сомнительного результата.

Журавль неотрывно смотрел на панду. Тот, хрипя от натуги и весь дрожа, замер в полуприседе, выжимая над головой исполинскую колонну. И он не понимал... Не понимал, зачем? Кому и что он хочет этим доказать? Себе? Им? Всему миру?

Эта разительная перемена смущала Журавля больше всего. Ведь ещё два дня назад панда всем видом выражал скепсис и неприятие кунг-фу — отношение, которое в своё время искренне раздражало Журавля. Как можно было так пренебрегать тем, чему они посвятили всю жизнь? Как мастер Угвей мог выбрать необученную панду воином дракона?

Но затем всё изменилось. Журавль увидел, как панда начал учиться, и он даже прошёл испытание Шифу. Как он вместе с Богомолом спас детей. А ещё… он готовил. Не просто готовил, а творил на кухне что-то волшебное... Отношение Журавля постепенно потеплело. А когда выяснилось, что По связан с Нефритовым дворцом куда глубже, чем казалось, и даже косвенно повлиял на становление Пятёрки… Журавль полностью смирился. Более того — принял панду как своего, как младшего товарища, неуклюжего, но своего.