А именно мгновенная, мысленная сверка своего движения: «Сейчас я сделал вот так… а должно быть вот эдак». Попытка уловить ошибку, пока она ещё длится, и тут же, на лету, подправить следующий шаг.

И это приносило плоды. Движения начали меняться, становясь лучше не после, а прямо в гуще схватки.

Все изменения встраивались в мой «нулевой стиль» на ходу. Каждое отклонение, каждый перенос веса становились чуть точнее, чуть экономичнее. Но за скорость обучения приходилось платить, мой мозг просто вскипал от двойной нагрузки.

Следующим со мной спарринговался Журавль.

Первые мгновения спарринга с ним были чистым хаосом. Я просто не знал, как блокировать его удары. Только‑только подстроившись под резкие атаки Обезьяны, я столкнулся с принципиально иным подходом.

Его удары были непредсказуемы. В один момент крыло могло стать жёстким и плотным, чтобы нанести короткий и резкий удар. В другой — оно расслаблялось, становилось гибким и хлёстким, чтобы обойти блок.

Мои привычные защитные движения, рассчитанные на жёсткие удары, не срабатывали.

К примеру, я ставил предплечье на пути, а крыло либо обвивало его и било по корпусу, либо, за счёт скорости и неожиданной смены характера атаки, попросту обходило мою защиту.

А также он постоянно менял рисунок атаки. Широкий взмах одним крылом отвлекал, а в этот момент второе крыло или быстрая нога находили открытое место.

Бывало, что он атаковал обоими крыльями, и мне приходилось иметь дело сразу с двумя разными типами ударов, что сбивало с толку и не давалось сходу.

Хуже всего были подсечки. Короткие и точные, несильные, но поставленные так, чтобы выбить опору именно в момент моего шага. Я падал постоянно.

Мне пришлось перестраивать свой «нулевой» стиль на ходу. Я понял, что нельзя заранее знать, каким будет удар, и чувство потока здесь почти не помогало. Нужно было встречать его уже в движении, мгновенно подстраивая блок под характер атаки в последний момент.

Вместо того чтобы ставить жёсткую преграду, я начал стараться направлять силу крыла в сторону, по касательной, уступая и перенаправляя её.

Шифу, закончив к тому времени разговор с Тигрицей, подошёл ближе и плотно взялся за мою отработку. Он то и дело прерывал спарринг, чтобы коротко поправить мою стойку или движение, объясняя суть ошибки, прежде чем мы снова продолжали.

Спарринги с Гадюкой и Богомолом шли по одному и тому же сценарию: меня методично опрокидывали и прокатывали по пыли всей площадки. Но каждая такая «прогулка» приносила свою пользу.

Я начал инстинктивно искать более устойчивые позиции. Тело, помимо моего сознания, училось подстраиваться под их манеру: против резких, сбивающих с толку рывков Гадюки ноги сами расставлялись шире, корпус опускался ниже, вес смещался на переднюю часть стопы.

Против молниеносных, точечных тычков Богомола — корпус уходил в лёгкий, постоянный «кивок», а ступни смещали точку опоры.

А ещё я учился правильно падать. Не валиться плашмя, а гасить импульс: подворачивать голову, вжимать подбородок в грудь, собирать тело в тугой комок и уходить в перекат через плечо или бок.

Тело запоминало это движение — рывок, группировка, встреча с землёй не позвоночником, а раскрытой лопаткой, немедленный толчок ладонью или стопой для подъёма. С каждым разом я проводил на земле всё меньше времени.

В общем, вся тренировка изрядно потешила моё самолюбие, но в любой бочке мёда есть ложка дёгтя. Ведь чем дольше она тянулась, тем сильнее разыгрывалась голова, сдавливаемая тупой, пульсирующей болью.

Контраст был разительным: тело не испытывало никакого дискомфорта, оставаясь послушным и удивительно лёгким — ведь их удары, не оставляли ни боли, ни даже привычного онемения. То ли я стал прочнее, то ли они сегодня попросту щадили меня.

К счастью, после спарринга с Богомолом мне наконец дали передышку. Прислонившись к прохладной поверхности камня и пытаясь заглушить навязчивый гул в висках, я бросал косые взгляды на остальных.

На лице Шифу читалась всё та же, скупая на эмоции, деловая удовлетворённость. Но на лицах остальных мелькало нечто вроде уважения. Мой взгляд, скользя по ним, невольно остановился на Тигрице. И от выражения её лица по спине пробежал холодок.

Раньше её эмоции было легко интерпретировать. Во взгляде была лишь колючая, как заноза, неприязнь. А под ней — смутная, почти детская обида, будто я отнял нечто по праву принадлежавшее ей. Это было понятно. С этим можно было жить.

Теперь всё было иначе. Раздражение и обида никуда не ушли, но превратились во что-то новое. Словно та самая «игрушка», из‑за которой она злилась, вдруг перестала иметь значение. Её взгляд изменился: в нём появилась тяжёлая, незримая связь, будто нас обручили, а я уже успел ей изменить. Её взгляд перестал просто сверлить. Он начал меня ощупывать — медленно, неотрывно, с непривычной и пугающей пристальностью.

«Твою мать! Что ей такого сказал Шифу?! Такое чувство, что теперь она и вправду хочет меня изнасиловать!» — в панике пронеслось у меня в голове.