‐ На церемониях, советах или просто по делам дворца мы его, конечно, видим, ‐ пояснил Журавль. ‐ Но вот так просто на ужин мастер Угвей к нам не заходит.

‐ Ну, значит, сегодня зайдёт, ‐ сказал я, опуская лапшу в бульон.

Обезьяна посмотрел на котёл, потом снова на меня, словно ожидал продолжения. Гадюка тоже притихла, и я решил воспользоваться паузой, чтобы наконец спросить о том, что давно меня смущало.

‐ Кстати, неужели вас действительно зовут просто по видам? Обезьяна, Журавль, Гадюка, Богомол, Тигрица... Это же не имена.

‐ У нас есть имена, ‐ ответил Богомол. ‐ Просто среди мастеров принято использовать такие обращения.

‐ Титулы?

‐ Вроде того. Традиция старая. Раньше, когда школ и мастеров было меньше, некоторые вообще оставляли свои имена за пределами школы. Сейчас этого уже не требуют, но привычка сохранилась.

‐ А-а-а...

Я несколько раз помешал лапшу, чтобы она не слиплась, и оглянулся на остальных.

‐ Тогда как вас по-настоящему зовут? Моё-то имя вы знаете, а я ваших нет. Под одной крышей живём, а получается как-то односторонне.

На несколько секунд стало тихо.

Богомол первым отозвался:

‐ Дун. Меня зовут Дун.

Я кивнул, стараясь запомнить, и перевёл взгляд на Гадюку.

‐ Мэй, ‐ сказала она уже без прежней строгости.

‐ Фэн, ‐ следом назвался Журавль.

Обезьяна дождался, пока я повернусь к нему, и с усмешкой произнёс:

‐ Юн.

Оставалась Тигрица.

Она стояла всё там же, скрестив лапы на груди, и, похоже, вполне рассчитывала на то, что мы на этом закончим. Я немного подождал, но вместо ответа получил только вопросительный взгляд.

‐ А тебя? ‐ уточнил я.

‐ Тигрица.

‐ Это я уже запомнил.

Обезьяна опустил голову, пряча улыбку.

Тигрица покосилась на него, затем снова посмотрела на меня и наконец выдохнула:

‐ Хуа-Ли. Теперь доволен?

Уголок моих губ сам собой пополз вверх.

‐ Более чем.

Я снова повернулся к котлу.

‐ Приятно со всеми познакомиться. По-настоящему.

Глава 28 - Вечерняя

Лапша уже стояла на столе, и по кухне разносился густой пряный запах. Пятёрка расселась по местам и собралась приступить к ужину, когда у двери послышался стук трости. Палочки почти одновременно легли на стол, а все пятеро поднялись навстречу Угвею.

Я в это время возился со своей порцией, которая в обычную миску всё равно не помещалась. На плите булькали две здоровенные кастрюли, а под влажным полотенцем лежало тесто на случай, если я опять слегка ошибся в расчётах и еды окажется мало. Увидев, кто пришёл, я отложил половник.

‐ Мастер Угвей, ‐ почти хором произнесла Пятёрка, склонившись в поклоне.

Я последовал их примеру и тут же пожалел, что наклонился так низко: спина после сегодняшнего всё ещё болела. Угвей добродушно улыбнулся и махнул лапой.

‐ Садитесь. Пока вы кланяетесь, лапша остывает.

Пятёрка вернулась за стол, хотя теперь все сидели заметно ровнее, чем минуту назад. Я невольно хмыкнул: забавно было наблюдать, как мастера, способные раскидать небольшую армию, рядом с этим стариком превращались в образцовых учеников. Впрочем, если вспомнить возраст Угвея, для него мы тут все были примерно детским садом.

Сам он неспешно дошёл до стола и занял свободное место во главе. Я поставил перед ним самую приличную из найденных чаш, доверху наполненную лапшой.

‐ С остротой, как и договаривались, мастер Угвей.

Он кивнул, взял палочки и попробовал, а я остался ждать, что скажет. Всё-таки одно дело кормить отца, Пятёрку или самого себя, и совсем другое — того, кто успел попробовать кухню половины Китая ещё до рождения прапрадедов большинства местных поваров.

‐ Вкусно. И остроты в самый раз, ‐ одобрил Угвей и подцепил ещё лапши.

Я довольно ухмыльнулся. Вот ведь нормальная черепаха: без загадок, притч и рассказов о том, как лапша отражает путь воина.

Первые несколько минут Пятёрка ещё посматривала на Угвея, будто ожидала, что тот отложит палочки и сообщит что-нибудь судьбоносное. Но старик спокойно ел, остальные постепенно расслабились, и за столом снова заговорили. Я тоже наконец добрался до собственной порции, хотя вскоре пришлось от неё отвлечься: Угвей доел и подвинул ко мне пустую чашу.

Я налил добавки. Через некоторое время чаша снова оказалась рядом со мной, затем ещё раз, и к четвёртой порции я уже с беспокойством косился то на старика, то на заметно опустевшую кастрюлю.

Его здесь вообще кормят?

С одной стороны, меня распирало от гордости. Если сам Угвей уплетал мою лапшу одну миску за другой, значит, с готовкой я действительно не облажался. Отец бы наверняка прослезился, а потом ещё лет десять рассказывал каждому посетителю, что его сын лично кормил величайшего мастера Китая. С другой — старик, проживший больше тысячелетия, уничтожал ужин такими темпами, что я начал переживать за его желудок.

Сам Угвей, впрочем, выглядел совершенно довольным жизнью.