Что-нибудь, чтобы показать ей, что я здесь, что я всегда был здесь.

Опускаясь на колени, я напеваю громче, смакуя каждый кусочек, пока нож проходит сквозь плоть и кость. С каждым разрезом волнение внутри меня растет, я понимаю, что это только начало. Скоро Аляска узнает, что ей больше не нужно беспокоиться о Марке. Она поймет, что ему было все равно, а мне нет.

Она будет моей. Навсегда.

Я оглядываюсь и замечаю топор, прислоненный к дереву рядом со штабелем дров. Злая ухмылка расползается по моему лицу, когда я хватаю его, холодный металл тяжелеет в моей руке. Это будет еще веселее.

Я возвращаюсь к безжизненному телу Марка и резким взмахом глубоко вонзаю топор ему в руку. Хруст кости и влажный звук разрываемой плоти вызывают у меня дрожь возбуждения. Это грязно, кровь забрызгивает мой костюм Санты, пропитывает ткань, но, черт возьми, мне абсолютно похуй. Еще несколькими удовлетворяющими ударами его рука отсоединяется от туловища, и я перехожу к следующему, повторяя процесс с радостным, черт возьми, смешком.

Топором я быстро расправляюсь с телом. Кровь растекается по снегу, расплавляя его неровными пятнами с красными прожилками. Его расчлененные конечности лежат разбросанными вокруг меня, теперь это не более чем ужасный реквизит. Схватив его голову за волосы, я тащу части тела на поляну перед домиком, где снег блестит в бледном лунном свете.

Это прекрасно — идеально, нетронутый холст для шедевра, который я собираюсь создать.

Я тихо хихикаю, звук поднимается откуда-то из глубины души, когда я начинаю лепить снег, похлопываю по нему, скатываю в шарики. Моя работа почти детская, а восторг от того, что я делаю, опьяняющий.

Его голова оказывается поверх снеговика, искореженная и окровавленная, безжизненные глаза безучастно смотрят в пустоту. Я прижимаю его руки к бокам снеговика, их гротескные углы придают ему изуродованный, зловещий вид. Кровь окрашивает снег вокруг меня, окрашивая сцену в красно-белые тона, как какую-то извращенную праздничную картину.

— Клоун-убийца, клоун-убийца, - напеваю я себе под нос, пока делаю, мое дыхание вырывается в холодный воздух. — Преследует несмотря на снег. Ленты тугие, тихая ночь. Идти больше некуда. Я отступаю назад, любуясь своей работой. Снеговик стоит высокий, жуткий и грозный, голова Марка смотрит на меня свысока с вершины его деформированного тела. Его глаза широко открыты, застывшие в этот последний момент ужаса, и кровь стекает по заснеженной фигуре, как гирлянда на искореженной рождественской елке.

Это прекрасно — мрачный памятник моей преданности, послание, которое Аляска поймет достаточно скоро. Она увидит, что я для нее сделал, увидит, что Марк был никем иным, как куском дерьма. Он никогда не заслуживал ее. Но я? Я тот, кто даст ей все — мою защиту, мою любовь. Теперь она моя.

Но каким бы совершенным ни был мой маленький подарок, в нем чего-то не хватает.

Я роюсь в куче дров и нахожу в беспорядке связку рождественских гирлянд. Идеально. Я обволакиваю ими снеговика, аккуратно оборачивая гирлянды вокруг отрубленных рук и шеи Марка, прежде чем воткнуть их в розетку. Красные и зеленые лампочки вспыхивают, отбрасывая жутковатое свечение на его безжизненную голову, примостившуюся наверху.

Я отступаю, чтобы полюбоваться своей работой, окровавленные руки дрожат от возбуждения. Это неестественно, извращенно и абсолютно чертовски красиво.

Холодный ночной воздух обжигает мою кожу, но я, блять, почти не замечаю. Мое сердце все еще колотится, мое тело переполнено адреналином. Мой костюм Санты местами прилипает ко мне, отяжелевший от засохшей крови за несколько дней носки, и теперь к нему примешивается свежий пот после всех усилий. Я убираю с лица влажную прядь волос рукой в перчатке, все еще сжимая рукоять топора. Это была тяжелая работа, чувак — расчленять тело Марка и укладывать его в этого снеговика, — но каждая чертова секунда того стоила.

Я вытираю лоб, снова любуясь снеговиком, чувствуя то, чего давно не испытывал: удовлетворение.

Забавно, что я всегда ненавидел лепить снеговиков. Мои родители, однако, были одержимы. Каждый год тащили меня на дурацкий зимний фестиваль, заставляли участвовать в этих нелепых соревнованиях по лепке снеговиков. Они выставляли меня напоказ перед всеми своими богатыми друзьями, ведя себя так, будто мы, блять, идеальная семья. Но на самом деле им было наплевать на меня, если только я не заставлял их хорошо выглядеть.

Это никогда не было связано с весельем или праздниками, нет. Это было связано со статусом, внешностью. Я бы был там, отмораживал себе задницу, лепил дурацкого гребаного снеговика, в то время как мои родители сияли бы фальшивыми улыбками перед камерами.

Фу, фальшивая похвала, натянутые улыбки —меня от них тошнило.