Раньше ему нравилось, что я не такая, как все. Что у меня были округлые формы, и я предпочитала бургер или стейк чертовому салату.

Использованная.

Я бросаю взгляд на дверь ванной, слыша звук разбрызгивающейся по кафелю воды от насадки для душа. Тень Марка движется за матовым стеклом. Он еще какое-то время не выйдет. Мой пульс учащается, и я говорю себе, что это просто проверка. Просто беглый взгляд, чтобы успокоиться.

Но это ложь.

Я тянусь к телефону, мои пальцы дрожат, когда я открываю его. На секунду я подумываю о том, чтобы отступить, заблокировать экран и притвориться, что я даже не брала его в руки. Но что-то во мне не отпускает. Я просматриваю сообщения, каждое достаточно невинное, пока не нахожу ее имя.

Я замираю.

Сообщения… откровенные. Фотографии, сообщения, то, чего Марк никогда мне не говорил, то, о чем я и не подозревала, что он может сказать. У меня сжимается грудь, и дыхание становится прерывистым. Он разговаривал с ней неделями — нет, месяцами. Они встречались, что-то планировали, выставляя на посмешище все, что, как я думала, у нас было общего.

Ярость, холодная и жесткая, сжимает мое сердце. Внутри меня словно щелкнул выключатель, который я не могу контролировать. Я швыряю его телефон на стол, экран трескается от силы, но мне насрать. Звук бьющегося стекла отдается громче в моей голове, чем в доме. Я встаю, ярость скручивается у меня внутри, как змея, готовая ужалить.

Дверь ванной со скрипом открывается, и выходит Марк, полотенце обернуто вокруг талии, с его волос капает вода на пол.

Он смотрит на меня со своей обычной дерзкой ухмылкой, как будто ничего не изменилось. Но это так. Все изменилось.

— Что, черт возьми, с тобой не так? – Я выплевываю, яд в моем голосе удивляет даже меня.

Его глаза в замешательстве сужаются.

— О чем ты говоришь?

Я хватаю телефон со стола и швыряю в него. Он попадает ему в грудь и падает на пол у его ног.

— Ты серьезно считаешь меня глупой? Неужели ты думал, что я не узнаю?

Раньше Марк был другим. Раньше мы были другими. Было время, когда он искренне заботился обо мне, когда он смотрел на меня так, словно я была центром его вселенной. Я помню те первые дни — мы вместе смеялись, планировали будущее, которое казалось таким многообещающим. Он внимательно слушал, по-настоящему слушал, и я никогда не сомневалась, что он любит меня. Мы ненавидели мир жадности, денег и манипуляций, тип людей, которые позволяют власти ударить им в голову. Мы были против них. Но где-то на этом пути Марк изменился. Деньги, власть — все это превратило его в то, что мы презирали. Теперь, когда он смотрит на свой телефон, его глаза поднимаются, чтобы встретиться с моими, от того парня больше нет и следа. Нет ни стыда, ни сожаления.

Только раздражение.

Выражение его лица меняется с растерянного на холодное безразличие, когда он вздыхает и закатывает глаза.

— О, опять это, - говорит он, его голос сочится снисхождением. — Ты слишком остро реагируешь, Аляска.

— Остро реагирую? – Я кричу, мое тело дрожит. — Я все видела. Сообщения, фотографии, все это. Как ты мог…

Марк прерывает меня, подходя ближе.

— Ты ведешь себя нелепо, – говорит он ровным и пренебрежительным тоном. — Ты всегда так чертовски драматизируешь.

От того, как он смотрит на меня, у меня мурашки бегут по коже. Его глаза, когда-то теплые и полные любви, теперь лишены каких-либо настоящих эмоций. Я чувствую, как во мне клокочет ярость, смесь отвращения и разбитого сердца, которую я больше не могу сдерживать.

— Не смей пытаться манипулировать мной! – Я кричу. — Ты изменял мне месяцами, лгал мне в лицо, заставляя меня чувствовать, что я недостаточно хороша, в то время как все это гребаное время я пыталась это исправить. Вернуть нас. – Мой голос срывается на последнем слове, тяжесть моих слов обрушивается на меня.

Марк скрещивает руки, сжимая челюсти тем раздражающим образом, которым он обычно делает, когда собирается сказать что-то жестокое.

— Да, ну, может быть, если бы ты не была такой чертовски прилипчивой и чаще давала, может быть, мне не пришлось бы искать кого-то другого

Это как удар в живот. У меня перехватывает дыхание, и на мгновение мне кажется, что я тону в собственном гневе. Как он мог такое сказать? После всего, что мы пережили, после всего, что я пыталась сохранить? Вот так он меня обвиняет?

— Ты сукин сын, – бормочу я низким и дрожащим от едва сдерживаемой ярости голосом. — Может быть, если бы ты не был таким манипулятивным, самовлюбленным мудаком, меня бы не отвращал один твой вид. Тогда, может быть, мне бы действительно нравилось трахать тебя, а не эта чертова рутина. Убирайся. Убирайся к чертовой матери из этого домика. Я больше не хочу тебя видеть.