Она была старше меня, но не так стара, как эта леди. Но почему-то мисс Бишоп всегда не обращала внимания на мои выходки, и я знал, что это потому, что она хотела меня. И я тоже хотел ее. Никто и никогда не смотрел на меня так, как она, со смесью желания и опасения. Итак, я взял ее.

Ирония судьбы, не правда ли? Как я трахал свою первую жертву, пока она испускала последний вздох. Но, эй, теперь я занимаюсь более важными и качественными вещами. Покойтесь с миром, мисс Бишоп.

— Здравствуйте, - говорит женщина мягким, почти бабушкиным голосом. — Пришли за праздничными покупками?

Я киваю, мой взгляд прикован к ожерелью. Вот оно, сверкает в тусклом свете. Тонкая серебряная цепочка. Крошечное украшение в виде хрусталика. Такое хрупкое, такое совершенное.

— Кажется, сегодня вечером это украшение привлекает внимание многих, - говорит она, осторожно снимая его морщинистыми руками с витрины. — Это особенное украшение. Простое, но в нем есть что-то волшебное, вам не кажется?

Ее слова звучат мягко, но я их уже не улавливаю. Мои мысли витают где-то далеко, я представляю, как Аляска надевает его, как хрустальный кулон идеально ложится на округлость ее груди. Чертовски вкусно.

Я беру ожерелье из ее рук, ощущая его вес — легкое, изящное, совсем как она.

— Сколько стоит? – спрашиваю я низким и хриплым голосом.

Женщина на мгновение замолкает, ее взгляд падает на маску клоуна. Она сглатывает, и я вижу, как в ней закрадывается беспокойство. Оно едва уловимо, но оно есть. Они всегда это чувствуют, даже если не осознают этого.

— Двадцать долларов, - говорит она, и ее голос слегка дрожит.

Я вытаскиваю смятые банкноты и протягиваю ей. Она берет их дрожащими пальцами, аккуратно складывает и прячет в карман фартука.

— Кому бы вы это ни купили, - тихо говорит она, – она счастливица.

Я улыбаюсь под маской, хотя она этого не видит. Счастливица? Моя снежинка даже не подозревает, как ей повезло. Еще нет.

Пока она заворачивает ожерелье в тонкую оберточную бумагу, я бросаю взгляд на блестки на ее столе. Серебро мерцает в тусклом свете. У меня в голове начинает формироваться идея, темная и запутанная. Я достаю маленькую коробочку с блестками и добавляю их к своей покупке.

— У вас большие планы? - спрашивает она, и ее голос пытается прорваться сквозь растущее напряжение, которое я чувствую в груди.

— О, можно и так сказать, - отвечаю я, и глаза мои блестят под маской.

Она улыбается, и в ее стареньких глазах нежность, в которой смешиваются усталость и теплота. Она протягивает мне ожерелье с блестками, и я задерживаюсь еще на мгновение, представляя, как легко было бы свернуть ей шею прямо здесь. Как просто было бы наблюдать, как свет навсегда покидает эти добрые глаза.

Но не сегодня. Она не входит в наши планы.

Я слегка киваю ей и поворачиваюсь, чтобы уйти, крепко сжимая пакет в руке. Но прежде чем я успеваю пройти обратно через рынок, чей-то голос прорезает праздничный гул, как лезвие ножа.

— Эй, чудак!

Это слово повисает в воздухе, прорезая мои мысли, возвращая меня в настоящее. Я замираю на месте, улыбка под моей маской становится шире. Я медленно поворачиваюсь, осматривая толпу, пока не замечаю его — парня, прислонившегося к ближайшему киоску и ухмыляющегося в мою сторону.

Он чертовски крупный парень. Широкоплечий, с толстой шеей, такое телосложение, что кажется, будто он проводит перед зеркалом больше времени, чем где-либо еще. Его щеки покраснели от холода, воздух перед ним образует пар от его дыхания, когда он делает глоток из фляжки. Самодовольное выражение его лица говорит мне все, что мне нужно о нем знать.

Этот ублюдок думает, что он неприкасаемый.

— Что это за маска на тебе, клоун? – он насмехается, посмеиваясь про себя. — Пытаешься напугать детей? Я думаю, ты, блять, перепутал праздники, братан.

Я наклоняю голову, внимательно наблюдая за ним, чувствуя, как в груди нарастает знакомый прилив возбуждения. Ха, этот бедный ублюдок понятия не имеет, что его ждет.

— Ты глухой или что-то в этом роде? Гребаный идиот. Я сказал, хорошая маска, - повторяет он, на этот раз громче, пытаясь привлечь больше внимания.

Рынок вокруг нас исчезает, люди, звуки, все остальное. Все, что я слышу, - это его голос, резкий, раздражающий, умоляющий замолчать. Мои руки сжимаются по бокам, так хочется почувствовать тепло его крови между пальцами.

Я делаю шаг к нему, медленно, обдуманно.

— Эй, чувак, сегодня Рождество, - говорит он, и его ухмылка чуть-чуть увядает, когда я сокращаю дистанцию. — Не принимай это так близко к сердцу.

— О, я не буду, - бормочу я, и мой голос становится едва слышен. — Но тебе следует быть осторожнее с теми, над кем ты смеешься на Рождество. В конце концов, это время радости и дарения.

На его лице мелькает замешательство, но уже слишком поздно. Я уже там.