Я довольно хорошо чувствовал, как он пялится на меня. Пытается незаметно понять: блефую я или же реально псих, который вполне готов устроить кровавую баню на скорости сто сорок километров.

Монтировки под сиденьем конечно же также не было. Там валялась пустая бутылка из-под какого-то холодного чая и щётка-смётка для снега, старая, щербатая. Но он этого не знал. Зато он видел мои руки на руле. Спокойные, жилистые руки человека, испачканные въевшимся тёмным мазутом. Руки, которые потенциально могут очень сильно ударить.

Щелк.

– Слышь, дядя, ты чё гонишь? – он чуть было не сплюнул на коврик, но в голосе уже не было прежней стали. Была лишь обида пацана, которого грубо обломали. – Какие ножики, Валера? Мы просто выйти хотели. Поссать, реально.

– Ну извини, – усмехнулся я, нисколько не сбавляя скорости. – Работа нервная, понимаешь.

Впереди постепенно замаячил указатель съезда.

– Вон там съезд, на заправку. Там и туалет тёплый, и камеры есть, и кофе довольно горячий. Сервис, – сказал я спокойно. – Высажу там.

Я резко ушел вправо , жёстко подрезая одинокий большой грузовик. Тормоза громко скрипнули, машину ощутимо качнуло в сторону.

Остановка у ярких огней заправочной станции показалась высадкой на другую планету. Здесь были люди, свет и жизнь.

Парень с заднего сиденья вылетел из машины первым, едва я успел разблокировать двери. Он чуть ли не бегом рванул к магазину, даже не оглянувшись ни разу. Эмм... Вот та сцена в конце легендарного фильма Тони Скотта "Гнев", где брат лидера банды похитителей, тот, у которого была отстрелена (жёстко прострелена) одна из ладоней, как он бежал к своим через мост с выражением лица запуганного страдальца. Вот второй выглядел примерно так же, только с целыми ладонями.

Тот, что в кепке, выходил заметно медленнее. Он задержался в дверях, глядя на меня довольно злым, тяжёлым взглядом.

– Борзый ты, шеф, – медленно процедил он сквозь зубы, с ненавистью. – Смотри, Алёша, доездишься.

– Бывай, – лишь кивнул я.

Он хлопнул дверью так, что старая «Шкода» довольно жалобно дзынькнула всеми своими стеклами.

Я смотрел, как он медленно идет к заправке, сутулясь и старательно пряча руки в карманы. Хищник остался без ужина.

Только когда они наконец скрылись за стеклянными дверями, я позволил себе выдохнуть. Воздух со свистом вышел из легких.

– Один-ноль в пользу клуба знатоков, – прошептал я, включая передачу и медленно уезжая прочь от этого небольшого островка света, обратно в темноту трассы. Монтировку надо бы купить. Реально надо. Потому что в следующий раз блеф может и не сработать.

Руки задрожали уже потом.

Не тогда , когда спидометр показывал сто сорок, и старую «Шкоду» довольно сильно мотало по ледяной колее, как небольшую лодку в шторм. И не тогда, когда я врал про камеры и монтировку, поглядывая на человека, который в настоящее время решал, жить мне или нет. Тогда я был всецело собран и вполне функционален.

Накрыло через пять километров так, что пришлось свернуть на обочину за линию, незаметно отделяющую асфальтированный мир от грязного тёмного сугроба, и заглушить мотор.

Тишина сильно ударила по ушам, как ватная подушка.

Я откинулся на подголовник. Руки, всё ещё крепко сжимающие руль, начали заметно ходить ходуном. Крупная, омерзительно противная дрожь, от которой тщательно стучали зубы. Сердце колотилось где-то в горле, пытаясь постепенно проломить грудную клетку и выпрыгнуть наружу.

Тук-тук-тук.

Бешеный, очень неровный ритм, как у загнанного зайца. Тут же накрыло тёмное желание выкурить сигарету -- так, что аж зубы свело. Кое-как избавился от этой навязчивой и очень неприятной мысли.

Медленно разжал пальцы. На ладонях остались глубокие следы от оплетки руля, даже я бы сказал -- вмятины.

– Твою мать... – выдохнул я в тёмный салон.

Ничего из того , на чём строился мой блеф, у меня в настоящее время не было. Вот абсолютно ничего, кроме «Интерфейса». Чёртова эмпатия, которая в этот раз сработала как система наведения. Я чувствовал их страх. Я чувствовал момент, когда хищник засомневался. Я давил именно в эту точку, как опытный врач тщательно давит на болевую точку, чтобы проверить реакцию пациента.

Десятки встреч в нулевые, где неверно сказанное слово привело бы как минимум в травмпункт -- бесценный опыт.

Тысячи переговоров. Сотни очень сложных сделок, где одно неверное слово стоило миллионы долларов. Там проигрыш означал банкротство, позор и потерю репутации.

Здесь проигрыш означал нож в печень и канаву где-нибудь под Люберцами. Ставки выросли, Макс.,. Причём выросли весьма кратно, хотя валюта превратилась в жалкие, совершенно обычные рубли.

Я склонил голову и осторожно прижался лбом к холодному пластику руля.