«Интерфейс» взвыл тихой внутренней сиреной. Намерение -- чёткое и сформированное, как готовый бизнес-план. Он не просто грел руку. Он держал что-то твёрдое, прочное. И он совершенно точно собирался это достать. Но не сейчас, а чуть позже.

Парень сзади совсем затих. Перестал шуршать своей курткой. Он вжался в сиденье, явно стараясь стать невидимым, словно призрак. Его паника постепенно достигла пика и перешла в тихий ступор.

Сороковой километр. Впереди отчётливо показалась больш ая развязка.

Тот, что в кепке , вдруг резко подался вперёд всем корпусом. Его левая рука тяжело легла на торпеду, пальцы выстукивали какой-то нервный и неровный ритм.

– Слышь, чё, братан, – голос его заметно изменился. Из него разом исчезла напускная весёлость. Теперь это был металл. Скрежет тёмного железа по стеклу. – Тормозни-ка тут. На обочине. Отлить надо срочно.

«Ложь», -- тут же отозвался мой внутренний детектор, и я совершенно отчётливо это почувствовал.

Я ощутил импульс от него: готовность, холодную и невероятно конкретную. Мышцы напряглись, постепенно наливаясь свинцовой тяжестью. В кармане куртки правая рука крепко сжалась на рукоятке. Нож? Травмат? В настоящее время это было неважно, честно говоря. Важно было лишь то, что если я остановлюсь, этот рейс станет для меня последним и окончательным. Необратимым.,. как если бы ты по глупости свалился за ограждение на территорию белого медведя в ландшафтном зоопарке.

В памяти всплыла довольно мрачная картинка: новостной сюжет про таксистов, которых находят в тёмной лесополосе с перерезанным горлом -- ради машины и пары тысяч рублей.

Остановиться -- значит сдохнуть . Однозначн о, даже к бабке гадалке не ходи.

Я даже не повернул голову. Вместо тормоза моя нога мягко, но очень настойчиво ушла в пол.

«Шкода» взревела, медленно набирая обороты. Мотор, привыкший к неторопливой, пенсионерской езде, возмущённо и довольно надрывно завыл, но всё же потянул. Сто двадцать. Сто тридцать.

Старая колымага затряслась, как припадочная, мелко и неприятно. Руль начал вибрировать в руках, постепенно становясь неуправляемым.

-- Ты чё, глухой, сука? -- рявкнул пассажир. Агрессия буквально плеснула через край. Он дёрнулся, поворачиваясь ко мне. -- Я сказал -- стой!

Я смотрел строго вперёд, на убегающие белые полосы разметки.

-- Не могу, командир, -- мой голос прозвучал на удивление ровно. Тот самый человек во мне проснулся. Тот, который в своё время вёл переговоры с довольно серьёзными людьми, когда на кону стояла не какая-то там условная "кредитная история", а жизнь и очень большие деньги. -- Тут камеры повсюду. И патруль через два километра стоит , план «Перехват» в настоящее время отрабатывают. За всем следят в режиме реального времени. Чуть что необычное, даже если суслик в кустах чихнёт или муха не так прожужжит... Понял, к чему я?

Блеф. Чистой воды. Никакого поста там не было. Но я говорил уверенно, с той самой тёмной интонацией, которая заставляет людей сомневаться в совершенно очевидном.

Пассажир замер. Я почувствовал, как в его мозгу заработали шестерёнки, постепенно и очень неохотно.

Он ожидал испуга. Ожидал, что я начну лепетать, жать на тормоз, умолять. А я давил на газ и тщательно грузил его конкретной информацией, которая выглядела логично.

-- Сейчас тормозну -- менты через минуту тут будут с автоматами, -- продолжал я, не сбавляя темпа. Сто сорок. Машину начало довольно сильно водить по колее. -- Увидят, что стоим на МКАДе ночью, документы проверят. Тебе оно надо? У тебя всё чисто и чётко, братан? Или найдётся чего в карманах на пятёрочку строгого режима?

Я попал.

Он дёрнулся. Рука в кармане разжалась. Риск.,. Он был хищником, но не идиотом. Пять лет зоны за гоп-стоп или за «вес» в кармане -- это совершенно плохая математика. Рациональность начала постепенно бороться с азартом, медленно, но неотвратимо.

-- Слышь, ты вообще нормальный? -- неожиданно подал голос второй, тот, что сзади. Голос был небольшой, жалкий, почти незаметный, но он прозвучал.

Второй судорожно вздохнул. Для него мои слова про ментов прозвучали как небесная музыка. Менты -- это очень плохо, но это всё же лучше, чем то, что собирался сделать его дружок.

Главный всё ещё колебался. Его злость искала выход , тёмный и в конченом итоге совершенно бессмысленный. Он мог ударить меня прямо на ходу. Мог дернуть руль.

Нужно было добивать.

Я чуть повернул голову, совсем немного, незаметно, чтобы он всё же увидел мой профиль. Жесткий, но довольно спокйоный.

– И ещё кое-что, – сказал я тихо, так, чтобы голос мой всё же был слышен сквозь сильный шум ветра и мотора. – У меня тут под сиденьем монтировка лежит. Я, понимаешь, в настоящее время бывший шиномонтажник. Привычка такая осталась, въевшаяся. Я этой тяжёлой железкой гайки сорванные откручивал. И в руке я её держу гораздо крепче, чем ты свой маленький ножик перочинный.

Пауза.

Секунда медленно растянулась в целую вечность. Мы летели по ночной тёмной Москве в дрожащей капсуле -- замкнутом пространстве, из которого не было никакого выхода.