В её выцветших глазах мелькнуло что-то очень робкое и хрупкое. Небольшая такая надежда, едва заметная. Она реально боялась поверить.

– Правда? – прошептала она. – Но, он... Гена, он же сильный. Лабрадор. Тянет так, что руки отрывает, из суставов выбивает. Ты справишься?

Я усмехнулся,.. Вспомнил Генку "Сустава", с которым вместе служил по юности; он тоже выбивался... из общей массы, так как наивно верил, что его подружка на гражданке ждёт его верно-верно, со всей неимоверной верностью, чем вызывал смех у всех сослуживцев. Даже не смех, а дикий ржач и желание троллить над тёзкой. И ещё... я вспомнил свою... синюю татуировку на лопатке.

– Справлюсь, Тамара Ильинична. Я всё-таки бывший моряк. Уж как узлы вязать и канаты травить -- помню точно. А пса-то точно удержу. Да и помню его совсем маленьким щеннком, ещё когда муж ваш покойный с ним гулял – уверен, поладим.

Она медленно смотрела на меня , и я отчётливо чувствовал, как её страх постепенно отступает. Как этот тёмный и тяжёлый ком тоски внутри неё становится чуть светлее, разбавляемый обычной человеческой благодарностью.

– Спасибо.,. – выдохнула она, и в уголках глаз собралась небольшая влага. – Ключи... ключи запасные у меня есть. Я сейчас вынесу. Господи, Гена, спасибо тебе. Он ведь вообще с ума тут сходит один.

– Несите ключи, – тихо сказал я, чувствуя очень сильную неловкость. В прошлой жизни мне было бы проще купить ей этот подъезд целиком, чем стоять вот так и незаметно впитывать её грустные слёзы. – И поводок обязательно.

***

Вечером того же дня я уже стоял у дверей её квартиры.

Смена в такси прошла на удивление довольно ровно. Я заработал пять с половиной, полноценно отбил бензин и даже остался в небольшом плюсе на пачку пельменей. Виталик, кстати, машину всё же переставил. Не убрал совсем, но постепенно сдвинул в сторону, освободив примерно половину моего места. Нейтралитет, так сказать, был принят.

Я открыл податливую дверь.

На меня тут же обрушился очень густой золотистый ураган.

Барон, огромный и ощутимо тяжёлый лабрадор , едва не сбил меня с ног. Он скулил, вилял хвостом так сильно, что, казалось, сейчас абсолютно отобьёт себе бока, и настойчиво пытался лизнуть мне руку.

Лизь.

– Тише, тише, зверюга! – я потрепал его по холке. Шерсть была жёсткой и немного влажной.

Мы вышли во двор.

Вечерний Серпухов постепенно погружался в тёмную синюю тьму. Фонари отбрасывали тусклые жёлтые круги на тонкий, заметно ровный слой снега. Мороз уже ощутимо щипал уши, но хоть сильного ветра не было.

Барон тянул поводок, хрипел от искреннего восторга, настойчиво втыкался носом в снег, читая свои собачьи новости. Я медленно шёл за ним, намотав брезентовую стропу на руку.

И тут я вдруг понял одну очень важную вещь.

Тишина.

«Радар» абсолютно молчал.

На улице были люди. Прошла пара подростков с очень громкой колонкой. Вдалеке ругались какие-то нетрезвые люди. Из окон первого этажа отчётливо несло чьим-то семейным скандалом. Но я вообще ничего не чувствовал.,. ноль.

Никакого стыда, злости, тоски или раздражения. Всецело никакого чужого эмоционального мусора.

Барон работал как своеобразная глушилка. Как вполне идеальный и надёжный экран. Рядом с ним, в радиусе поводка, существовал небольшой, но устойчивый вакуум.

Я остановился. Пёс тут же послушно сел, глядя на меня преданными карими глазами. Он не транслиров ал сложных и душещипательных человеческих драм. Он транслировал одну целиком простую истину: «Мы гуляем. Ты здесь. И я здесь. Все здесь. Снег вкусный. Воздух немного свежий. Жизнь очень хорошая».

Это было так чисто и вполне незамысловато, что у меня в конченом итоге перехватило дыхание.

Я присел на корточки рядом с ним. Барон тут же ткнулся мокрым и холодным носом мне в щеку, шумно выдохнул, обдав тёплым паром.

Я положил руку ему на голову, тщательно погладив за ухом. Тепло, живое и очень настоящее тепло.

Впервые за двое суток в этом чужом, очень неудобном теле, с чужими долгами и чужим прошлым, я почувствовал покой. Настоящий и определённо глубоцкий.

В бизнесе мы называем это «безопасной гаванью». Место, где можно спокойно переждать сильный шторм.

– Значит, мы с тобой в настоящее время напарники, Барон, -- тихо сказал я ему. – Ты меня прикрываешь, я тебя выгуливаю. Довольно честная и взаимовыгодная сделка , однако.

Пёс гавкнул -- звонко и очень радостно, на весь тёмный двор.

Я поднял голову к тёмному в своей темноте небу. Там, за мутной и плотной пеленой облаков, наверняка были звёзды. Те же самые, что светили над моей яхтой где-то в Индийском океане. Ничего, подумал я, медленно вставая и поправляя шапку. Прорвёмся, Геннадий. У нас в настоящее время есть собака. А это уже по-любому больше, чем ничего.

– Пошли, бродяга, – скомандовал я. – И под окнами не ссать, соседки расстроятся.