Я развернулся и пошёл к подъезду. Спиной я очень отчётливо чувствовал его взгляд – увесистый, сверлящий и ненавидящий. Но он не двинулся с места.

Адреналин наконец постепенно догнал меня. Руки мелко и незаметно дрожали в карманах, серд це колотилось где-то в горле. Тело было в тремористой панике, но разум довольно отчётливо ликовал.

Я зашёл в подъезд , прислонился спиной к прохладной тёмной стене и медленно выдохнул.

Возможно, это была не полная победа. Но это была убедительная демоснстрация моей силы. Я показал зубы. И, кажется, он это вполне оценил.

***

Первый этаж. Запах хлорки уже очень заметно выветрился, постепенно уступая место привычной, застоявшейся, застарелой затхлости.

Дверь сто третьей квартиры открылась. На площадку вышла Тамара Ильинична.

Маленькая, примечательно сухонькая старушка в выцветшем домашнем халатце и стоптанных тапочках. В руках -- мусорное ведро. Её седые волосы были аккуратно собраны в небольшой пучок на затылке, но пара прядей всё же выбилась, придавая ей вид какой-то беззащитной, почти жалкой растрёпанности. Она увидела меня и вздрогнула, поспешно прикрывая тяжёлую дверь за собой.

Но недостаточно быстро,..

Из щели донёсся жалобный, очень протяжный скулёж. Звук, полный такой тоски и безысходности, что даже старая облупленная краска на стенах, казалось, готова была свернуться от жалости и рыдать горючими слезами.

– Ой , Гена... Ты что ли?.. Здравствуй, – тихо пробормотала она, медленно опуская глаза.

Её руки, державшие ведро, заметно дрожали. Руки человека, долго проработавшего в медицине, -- тонкая, пергаментная кожа, сквозь которую просвечивала синяя сетка вен, узловатые, немного скрюченные пальцы , уверенно привыкшие держать шприцы и капельницы.

Меня словно окатило лёдяной водой из проруби.

«Радар» ударил без всякого предупреждения.

Стыд.

Острый, невероятно жгучий стыд. В настоящее время ей было очень неловко передо мной, перед соседями, перед всем миром за то, что её шумная собака воет и мешает людям. Она отчетливо осознавала, что причиняет большие неудобства. Она боялась, что кто-нибудь из соседей -- тот же Виталик -- начнёт настойчиво стучать в дверь и устраиавть скандал, ругаться во весь голос.

Но под этим стыдом лежал довольно тёмный слой чего-то более страшного, тяжёлого и неприятно липкого.

Тоска.

Вязкая, как болотная жижа – вот как это ощущалось. Два года назад она потеряла мужа, похоронила его, и этот пёс, Барон, был как бы единственным, что от него осталось. Живой и пронзительно тёплый памятник ушедшей жизни. Она очень любила его и в то же время ненавидела себя за то, что никак не справляется.

И -- одиночество. Застоявшееся и тёмное, как воздух в небольшой комнате, которую не проветривали годами никак. Такое одиночество бывает только у стариков, чьи дети звонят раз в месяц по праздникам, а внуки даже не помнят их имён и.,.

Я застыл на нижней ступеньке, совершенно не в силах сделать шаг вперёд. Этот коктейль эмоций был слишком концентрированным и густым для утра понедельника.

– Тамара Ильинична, – голос сам сорвался с губ моих.

Она вжала свою голову в плечи, очевидно ожидая выговора.

– Это Барон плачет?

– Он... он скучает, Геночка, – затараторила она, оправдываясь. – Я же в настоящее время ухожу на смену, и до самой ночи... А он гулять хочет. Я же с ним утром вышла, но у меня колени, понимаешь... Долго я так не могу туда-сюда. А он молодой ещё, ему бегать надо. Вот он и мается. Ты потерпи немного, он постепенно успокоится, как я уйду...

Она говорила, а я очень отчётливо видел, как ей больно. Физически больно от собственной беспомощности и создания неудобств соседям. Лабрадор -- это тридцать килограммов живой и неудержимой энергии. Для неё удержать его на льду было настоящим подвигом.

Внутри меня боролись два совершенно разных человека. Один, хладнокровный, который считал, что каждый должен нести свой чемодан сам (в том числе и в вопросе домашних животных, имея которых, ты заранее просчитываешь как не будешь усложнять жизнь соседям, которым плевать на твои отговорки – у них и своих забот хватает; а дома они хотят отдыхать в тишине), и новый Гена, который, видимо, тихо и незаметно решил стать местным святошей.

– Тамара Ильинична, – перебил я мягко её поток извинений и оправдываний. – Понял, понял. Давайте я буду Барона выгуливать, если вам это подходит. М?

Она замолчала на полуслове. Ведро звякнуло дужкой.

– Что?

В конченом итоге её реакция была вполне предсказуема. Недоверие. Абсолютное, тотальное, кромешное. В её мире никто ничего не делал бесплатно. Особенно такой человек, как Гена – вечно хмурый, жухлый, безденежный сосед с третьего этажа.

– Пока вы на смене, – пояснил я, чувствуя себя довольно неловко. – Мне всё равно вечером делать нечего. Приезжаю с работы, телик смотреть тошно – помойка для промывки мозгов. А собака... ну.,. а что ей в четырёх стенах выть?

– А он же не... не помешает тебе? – осторожно спросила она , не решаясь поверить.