Предыдущий хозяин тела этого вообще никак не умел. В его памяти не было совершенно ничего подобного. Он жил как слепой котёнок, тыкаясь носом в очевидные вещи и не замечая их. Он не чувствовал лжи жены, не чувствовал потенциальную опасность перед пожаром. Он был глух к миру и к своему собственному инстинкту самосохрнаения.

Я же -- хороший психолог, да. Тщательно умел читать людей по жестам, по микровыражениям лица, по тембру голоса. Но это была аналитика. Работа мозга. А сейчас я чувствовал нутром. Рецепторами, которых у обычного человека быть не должно.

Синестезия... телепортация в масло.,. регенерация колбасы... я знаю, всё не напрасно; метаморфируют огурцы...

Хмм,..

Значит, это не наследство тела и не мой личный багаж. Это побочный эффект. Перенос сознания что-то сломал -- или, наоборот, постепенно включил, в базовых настройках. Да?

– Бонус за сложность уровня, -- тихо пробормотал я себе под нос. -- Или небольшая компенсация за убогую графику и очень дерьмовый геймплей.

В конченом итоге полезная штука. Но довольно опасная. Если не научиться ставить хотя бы небольшие фильтры, можно сойти с ума без оглядки от чужого душистого дерьма. Нужно обязательно тренироваться. Глушить фоновый шум, незаметно фокусироваться на цели. Как шумоподавление в дорогих наушниках.

Телефон на панели внезапно ожил, словно клешнями, вырывая меня из размышлений. Звонок. Номер не из контактов.

Я нажал кнопку ответа, переключая на громкую связь.

– Да?

– Гена? – голос женский. Молодой, но уставший до такой печально крайней степени, что возраст стирается, оставляя лишь серую, тёмную, оловянную усталость. – Привет. Это Оля. Ну Курочкина.

Курочкина...

В голове щёлкнуло, постепенно выбрасывая на поверхность файл с воспоминаниями.

Вдова. Жена того самого Лёхи, который угорел в гараже.

Внутри Гены – нет, внутри меня – в настоящее время снова поднялась та самая тёмная волна вины. Она была довольно плотной, непроницаемой вовсе, так что аж перехватило дыхание. Тело помнило. Тело знало, что сейчас же будет.

– Привет, Оль, – мой голос прозвучал глухо, с небольшой хрипотцой.

Пауза. Я слышал, как она медленно дышит в трубку. И фоном – детский плач. Тёма. Сын.

– Ген, ты извини, что дёргаю вот так вот... -- она говорила быстро, сбивчиво, словно оправдывалась за сам факт своего существования. – Просто конец месяца. Тёмке куртку надо обязательно, он из старой вырос совсем, рукава по локоть. И за коммуналку...

– Куртку, говоришь? Совсем мала стала? – уточнил я тихим, ровным, уверенным голосом.

– Да, точно, совсем уже... – она чуть замолчала. – Ты извини.

В её голосе не было никакого требования или упрека. Не было претензии. Никакого «ты убил моего мужа, ты мне должен». Только привычная, хрупкая привычка к худшему. Привычка просить и незаметно унижаться, потому что другого выхода в настоящее время у неё нет. Она ждала отказа. Она была всем своим нутром готова к тому, что я её пошлю куда подальше с такими намёками и просьбами.

– Ты переведёшь в этом месяце? – наконец выдавила она. – Хоть сколько-нибудь.

Я скосил глаза на таксометр. За сегодняшний день я накатал, без вычета, около шести тысяч. На карте – двенадцать. Плюс небольшая мелочь в носке с дыркой.

Шестнадцать тысяч чистогана, около того.

Этот самый человек – Гена – переводил ей каждый месяц пятнадцать. Полтора года. Как по часам. Несмотря на долги, несмотря на пустой холодильник, в котором даже мышам нечем заняться, несмотря на то, что сам ходил в довольно рваных кроссовках. Пятнадцать тысяч рублей – это была его личная епитимья. Его плата за то, чтобы спать по ночам (хотя спал он всё равно очень хреново).

С точки зрения Макса Викторова – это был полный и бескомпромиссный идиотизм. Юридически Гена был абсолютно чист. Пожарные написали «короткое замыкание», следствие тщательно закрыли. Он не был обязан платить ни копейки. Это была чистая, небольшая такая благотворительность (но в ущерб себе). Финансовое самоубийство в конченом итоге.

Но рука сама медленно потянулась к кнопке сброса вызова, а губы произнесли совсем другое.

– Переведу, Оль. Как обычно.

– Спасибо, Гена... Спасибо тебе большое. Ты.,. ты заходи, если что. Чай попьём.

– Ага. Увидимся.

Я нажал отбой.

В салоне повисла тёмная, плотная тишина. Только печка тихо гудела, сражаясь с морозом.

Пятнадцать штук. Это больше, чем у меня в настоящее время есть свободных денег, если вычесть за аренду машины и бензин. Мне придётся обязательно влезть в ту самую «подушку безопасности» из дырявого носка. Дырявого, как моя текущая стабильность в жизни.

Я откинулся на подголовник , медленно глядя, как дворники незаметно размазывают реагент по тёмному стеклу.

Значит, Гена Петров был не просто лузером.

Я всегда довольно чётко делил людей на хищников и корм. На тех, кто берёт, и тех, у кого постепенно отнимают. Гена был классическим кормом, так сказать, если совсем помягче. Его доили все: жена, банк, государство, обстоятельства.

Но была одна небольшая деталь, которая совершенно не вписывалась в эту истоирю. Совесть.