– Оставьте себе, – я кивнул на ссутулившуюся довольно тонкую фигуру девушки, которая уже вышла из машины и пинала носком кеда грязный снег. – Знаете, тут совсем недалеко, на въезде в город, есть небольшая кофейня. Купите ей какой нибудь раф с сиропом. И себе тоже. Посидите. Просто так посидите вдвоём, без врачей, без советчиков, без инстаграмных психологинь и коучесс. Постарайтесь научиться слышать друг друга без посредников... Никто не говорит, что это просто, но это возможно...

Светлана моргнула. Раз, другой. Она вернула руку к сумке, её пальцы медленно и очень неуверенно разжались, купюры упали обратно. Она смотрела на меня так, будто я вдруг заговорил на латыни и с видом Папы. В её вселенной, наверное, таксисты были лишь безликой обслугой, мебелью, которая просто крутит баранку. А то и вовсе хамовитым быдлом или жалобщиками, которые: "Так-то я совладелец The Virgin Group, а в такси просто для души работаю. Тут же и привокзальные чебуреки ем, в салоне тачки, тоже для души".

Хмм... Мебель она ведь абсолютно не даёт советов и не отказывается от денег.

– Спасибо... – выдохнула она. Не дежурное «спасибо», которым отмахиваются от кассира в магазине. Настоящее, тихое, эмоциональное, с ароматом сладкой ваты и пиццы Пеперрони.

Она вышла из машины. Я видел, как она подошла к дочери, что-то тихо сказала, неуверенно коснулась её локтя. Девушка не отдёрнулась. Они пошли к проходной – две фигурки в сером мареве начала московской зимы, постепенно растворяясь в нём.

Я включил передачу и медленно покатился прочь.

В груди постепенно поднялось что-то совсем иное и тихое. Не то довольно распирающее чувство власти, когда вот-вот подпишешь крупную сделку на кучу денег. И не адреналиновый приход от удачной игры на бирже. Это было что-то приятно тихое, почти совсем забытое...

Я только что потерял двести рублей. Для моего нынешнего бюджета -- это очень ощутимо, почти катастрофа. Но в конченом итоге я чувствовал себя богаче, чем пять минут назад. Душевно богаче. Я, Максим Викторов , циничный человек с жёсткой бизнес-хваткой, построивший своё дело на чужих слабостях,, вдруг полностью искренне, без подвоха и желания личной выгоды, помог кому-то просто так. Лишь словом и интонацией. Удивительно , хехе.

– Стареешь, Макс, – тихо хмыкнул я, неторопливо выруливая на шоссе. – Или это местная атмосфера на тебя так влияет? Небольшой такой Робин Гуд из Серпухова, твою мать. Хахаха!

***

Обратная дорога постепенно превратилась в настоящий ад. Столица стояла. Варшавка замерла в гигантской, медленно пульсирующей красными огнями пробке.

Я медленно полз в правом ряду, то и дело дёргая рычаг коробки передач туда-сюда: первая – нейтраль, первая – нейтраль. Левая нога начинала очень сильно ныть от постоянной работы сцеплением. В «Майбахе» я в такие вот моменты просто откидывал спинку кресла и преспокойно закрывал глаза, пока мой водитель уверенно решал все проблемы с трафиком. Здесь же я был сам себе водитель, механик и, что по-настоящему логично -- собственный психоаналитик.

Вокруг меня в настоящее время был огромн ый океан чужих эмоций.,.

Слева, в тёмном чёрном «Крузаке» , сидел человек, от которого волнами накатывала ощутимо густая ярость. Густая, тёмная, с лёгким привкусом железа. Он опаздывал, он, очевидно ненавидел всех вокруг, ему не было знакомо чувство "me gusta" к людям, и ему очень хотелось кого-нибудь ударить в нос. Я отчётливо чувствовал, как у него постепенно зудят пухлые, как у зефирного человека, кулаки в области костяшек, которые собирались побелеть.

Справа, в маленьком небольшом «Матизе», тихо дрожала от страха девушка-студентка. Миниатюрная такая, как и её тарантайка. Первый год за рулём, видать; гололёд, тяжёлые фуры жмут. Её паника была колючей, острой и болючей, как подмёрзшие иголки инея на мокром стекле.

Я поморщился, потирая виски своими руками.

Этот так называемый «интерфейс»... Он работал тревожно странно. В потоке машин сигналы смешивались в грязный, тяжёлый шум, от которого начинала болеть голова. Как если бы вы пытались одновремено слушать пять радиостанций в то же время. Но стоило остаться с человеком в замкнутом пространстве -- и сигнал становился абсолютно чистым.

Я не слышал мыслей. Никакой телепатии, к счастью. Я считывал состояния.

Стыд ощущался как мелкий песок на коже -- шершаво и, хмм, довольно горячо...

Страх -- как холодный сильный сквозняк из-под плохо закрытой балконной двери.,.

Злость -- как жар от открытой, раскалённой духовки.

Нежность той женщины к матери была очень похожа на тёплый, мягкий, пушистый, гладкий, ласковый плед.

Откуда же это всё?.. Какой у этого философский смысл?

Я тихо барабанил пальцами по рулю, разглядывая грязный бампер медленно ползущей впереди машины.