Она слегка фыркнула, даже не повернувшись в мою строну , все так же продолжая сверлить взглядом унылый и желтовато-серый пейзаж за окном. Но её левое ухо в настоящее время было открыто. Она слушала.

Что-то незаметно дрогнуло. Ледяная стена дала трещину. Тонкую, очень тонкую, почти невидимую, но через нее все же просочилось небольшое удивление.

Светлана, заметив это движение дочери, затаила дыхание. Я чувствовал, как ее постепенно накрывает паникой, смешанной с осторожной надеждой. Она боялась сказать глупость, боялась всё испортить выдав какой-нибудь нелепый перл, который бы никто не оценил.

Молчание разогревалось, шипело, шкворчало, как подсолнечное масло на сковородке.,.

– Кира... – голос матери довольно заметно дрожал. – А ты... ты тоже так чувствуешь?

Девчонка напряглась. Плечи под широким балахоном окаменели. Обычно в такой момент она бы надела наушник обратно и прибавила громкость. Я знал это. Я чувствовал этот привычный, очень устойчивый паттерн поведения – спрятаться, уйти в свой личный бункер.

Но она замерла.

– Слышать – это вообще такой навык, – вбросил я, постепенно перестраиваясь в правый ряд. – Довольно сложный. Ему специально учатся. Даже взрослые люди иногда бывают полными двоечниками в этом предмете.

Я поймал взгляд Светланы в зеркале. В ее глазах стояли слезы. Она поняла. Это был небольшой камень в ее жухлый огород, но брошенный не чтобы ранить, а чтобы в конченом итоге построить хоть какой-то мост.

Кира медленно повернула голову. Сначала посмотрела на мой затылок, потом – на мать.

– И что теперь? – тихо, почти себе под нос, произнесла она.

Взгляд был колючим и очень недоверчивым, но в нем постепенно появилось что-то еще. Интерес? Ожидание? М? Что-то совсем иное, трудно определимое.

Она не ответила на вопрос матери. Просто пожала плечами резким, довольно раздраженным движением. Но наушник на место так и не вернула.

Между ними на заднем сиденье все еще лежала очень глубокая пропасть. Глубокая, вырытая долгими годами взаимного непонимания и тщательно накопленных обид. Но теперь через эту пропасть была перекинута тонкая , едва заметная ниточка.

Музыка сменилась чем-то более спокойным и тихим.,.

Светлана выдохнула, основательно так. Осторожно, сантиметр за сантиметром, она как бы незаметно подвинулась чуть ближе к центру сиденья. Все сделали вид, что ничего не заметили, что так и должно быть. Кира не шевелилась.

Оставшуюся часть пути мы ехали полностью молча. Но шкварчащее напряжение постепенно успокоилось. Тяжелая, вязкая вина матери медленно отступила, уступив место осторожной, по-деликатному хрупкой задумчивости. А горячий шар боли внутри девочки перестал жечь так нестерпимо. Его чуть-чуть остудили. Просто тем, что позволили ему быть.

Я смотрел на дорогу и думал о том, что человек, который прежде заключал сделки на сотни миллионов, никогда в жизни не чувствовал себя таким... полезным. Странное слово. Даже можно сказать -- забытое.

Мы подъехали к воротам Центра. Жутко мрачное, тёмное здание за высоким забором.

– Приехали, – сказал я, останавливая машину.

Ворота Центра психического здоровья встретили нас довольно угрюмой, тёмной серостью. Охранник в будке даже не поднял головы – не было от него вообще никакой активной реакции. Я притормозил у самого шлагбаума, медленно опустив ногу с педали газа.

Светлана засуетилась, торопливо стягивая с плеча ремень сумки. Её движения были дёргаными и очень неловкими, она вытащила кошелёк, поспешно отсчитала купюры.

– Вот, возьмите, – она протянула мне деньги через спинку сиденья.

А потом отсчитала и ещё, протянув тягуче.

– Я же сказал, не нужно, – но... нет, я ещё не говорил этого на самом деле. Пока лишь скосил глаза. Две купюры по сотке. Двести рублей сверху счётчика.

Для этого человека, прежнего хозяина тела, это были ощутимо шальные деньги. Два, а то и три литра бензина. Пачка сигарет или небольшая банка энергетика. Или скромный кусок курицы на ужин из какого-нибудь бюджетного дискаунтера. Рука старого хозяина уже потянулась было, чтобы сцапать добычу -- жадный несовершенный рефлекс, глубоко въевшийся в подкорку.

Но я остановил её. Просто не дал пальцам абсолютно разжаться.

– Не нужно, – сказал я довольно ровно.

Светлана замерла. Её брови медленно поползли вверх, собирая небольшие морщинки на лбу. В этом мире, в мире такси «Эконом» и «Комфорт», от чаевых не отказываются. Это дичайшее нарушение законов пищевой цепочки.

– Берите, ну же ж, – настойчиво повторила она, пытаясь всучить мне бумажки. – За музыку. Да и вообще.,. за всю эту атмосферу...

– А вам не кажется, что так неловко получается? — вставил я тихо, прежде чем она успела договорить.

– Я просто... ну хочу отблагодарить, – произнесла она чуть растерянно.

Я тщательн о посмотрел ей прямо в глаза. В них всё ещё плескалась та самая вина, словно оливка в бокале мартини на столе палубы небольшой яхты, но теперь она была постепенно разбавлена удивлением.