Девушка -- классический образец пубертатного бунта. Тёмный, чёрный балахон на два размера больше, капюшон натянут по самые брови, из-под него торчат только острый нос и заметно бледные, тонкие губы. В ушах -- большие, огромные накладные наушники. Руки спрятаны в рукавах так глубоко, словно она боится, что мир откусит ей пальцы.

Мать -- это уже была совершенно другая истоиря. Светлана выглядела как очень натянутая струна. Пальто тщательно застегнуто на все пуговицы, сумка прижата к животу, взгляд медленно мечется по сторонам.

Я вышел, открыл заднюю дверь.

– Доброе утро. Прошу.

Светлана дёрнулась от моего голоса, довольно невротично кивнула и тихо подтолкнула дочь.

– Садись, Кира.

Девчонка даже не посмотрела в её сторону. Молча нырнула в салон, забилась в противоположный угол и уставилась в совершенное по уровню чистоты окно. Светлана медленно села рядом, оставив между ними довольно большой бастион из пустого пространства.

Мы тронулись.

В машине повисла тишина. Но это была не та милая благословенная тишина, когда пассажир спит или тихо думает о своём. Это была тяжелая, очень давящая тишина перед началом артобстрела. Она буквально давила на перепонки.

И, конечно же, включился «радар».

Сначала меня обдало довольно сильной волной от матери. Это было похоже на то, как если бы я медленно сунул голову в бочку с густым, засахарившимся твёрдо мёдом. Липкая, тягучая тревога. Она заполняла всё пространство, мешала нормально дышать. И вина. Господи, сколько же там было вины. Она постепенно разъедала эту женщину изнутри -- как самая настоящая кислота. «Я плохая мать. Упустила. Я виновата».

Я скосил глаза в зеркало. Светлана теребила ремешок сумки. Она то и дело бросала короткие, испуганные взгляды на дочь, очень хотела коснуться её плеча, но рука неизменно замирала на полпути и снова падала обратно на сумочку. Страх отвержения, хорошо понятный и очень знакомый.

А от девчонки фонило холодом. Тёмная гранитная плита. Глухая стена, за которой ничего вразумительного не видно.

Не трогайте меня, отвалите! Вы все врёте! Вы меня не понимаете!

Злость была её довольно плотной бронёй. Почти непробиваемой, как кожа у медоеда.

Но я умел смотреть глубже. Я сосредоточился, тщательно пытаясь прощупать, что там, за этим ледяным и холодным фасадом.

И обжёгся.

Под слоем гранита бился живой огонь. Пульсирующий и очень болезненный шар. Это была не ненависть. Это была отчаянная, более чем настоящая потребность быть услышанной. Она кричала, но её никто не слушал. Все видели только тёмный чёрный худи и наушники.

Мы выехали на трассу. Сорок километров тишины и ментального шума, от которого у меня постепенно начинала болеть голова.

Так дело не пойдёт. Я не психотерапевт, но везти этот довольно тяжёлый «ядерный реактор» почти час было в настоящее время абсолютно выше моих сил.

Я потянулся к магнитоле.

– Радио не помешает? – спросил я спокойным, ровным тоном, глядя на дорогу.

Светлана вздрогнула.

– Нет-нет, конечно. Только не очень громко, пожалуйста. И ни в коем случае не шансон.

Я начал медленно крутить ручку настройки, постепенно пропуская попсу, шансон, новости и рекламу средства от простатита.

Нужно что-то нейтральное, но всё же цепляющее. Ретро FM? Девчонку стошниит.

Поймал волну с роком, а точнее, Радио Максимум. Из динамиков полились гитарные риффы. «Numb»... Linkin Park... Классика подросткового отчаяния. Попадание сто из ста.

В моей голове, кстати, сразу же всплыли воспоминания о тех невероятно прекрасных деньках много тысяч лет назад, когда там было безумное шоу "Два в одном", которое вели Геннадий Бачинский и Сергей Стиллавин... эхх... земля тебе пухом, тёзка Гена... и тебе, Честер...

Я убавил громкость, чтобы музыка была лишь фоном, но ритм читался довольно четко.

"Фьить-ха! Нуждики!", как говорится...

В зеркале заднего вида я заметил небольшое движение. Кира, всё так же глядя в окно, едва заметно качнула головой. Раз. Другой. Ритм совпал с тем, что играло у неё в наушниках? Или она просто услышала знакомые ноты сквозь свою тёмную «защиту»?

– Хорошая песня, – сказал я, не оборачиваясь. Голос звучал совершенно спокойно, абсолютно без заигрывания. Просто констатация факта. – Я такое тоже, бывает, слушаю.

Пауза. Никто не ответил. А я и не ждал.

– Говорит, что музыка -- это единственное место, где тебя понимают без лишних слов, – добавил я, поглядывая сосредоточенным взором на полностью пустую полосу впереди. – Там можно просто чувствовать, а не объяснять, почему тебе плохо на душе. Фраза повисла в воздухе. Она была довольно легкой, ни к чему вообще не обязывающей. Я не учил их жизни, не лез в душу. Я просто так транслировал независмую мысль третьего лица, и больше ничего.

В зеркале я увидел, как рука девочки медленно и постепенно поднялась к уху. Тонкие, длинные пальцы с обкусанными ногтями осторожно сдвинули одну чашку наушника на висок.