В груди постепенно развернулась тёмная, бездонная яма, словно бездна. Это была не моя эмоция. Это было наследство. Чужая вина медленно поднялась из самых тёмных глубин подсознания Гены, добротно затопив меня с головой. Она была физической, тяжёлой -- свинцовой жижей, которая незаметно заливала горло, не давая нормально дышать.

Лёха. Двадцать пять лет. У него жена с маленьким ребенком осталась. Он просто поругался с ней и пришёл ночевать в сервис. А проводку замкнуло.

«Я убил его», -- эта мысль довольно настойчиво билась в голове Гены восемь месяцев подряд. Каждый день. Каждую ночь, когда он медленно смотрел в потолок, не в силах уснуть.

-- Твою мать... -- прохрипел я, тяжело оседая на диван. Пружина без преувеличения болезненно впилась в бедро, но я этого так и не заметил.

Я сделал глубокий, очень медленный вдох, пытаясь постепенно отделиться от этого очень чуждого чувства. Я -- Макс Викторов. Я не сжигал этот гараж. Я не нанимал этого парня без какого-либо оформления. Это вообще не моя вина!

Но тело в настоящее время считало иначе. Мышечная память довольно крепко хранила этот ужас. Небольшой спазм в диафрагме , тёмный холод в кончиках пальцев, тошнота, медленно подкатывающая к горлу при любой мысли об огне. Жить в чужом теле -- это очень похоже на то, чтобы носить чужое, совершенно грязное бельё. Только вывернуть его нельзя. Оно внутри. Оно крепко пришито к мясу.

Я с трудом поднялся и побрёл в ванную. Мне обязательно нужно было смыть с себя этот липкий, тяжёлый морок.

Ванная комната встретила меня отколотой плиткой и ядрёно ржавыми, тёмными потеками на эмали. Зеркало над раковиной было очень мутным, внизу знатно почернело от постоянной сырости.

Я медленно скинул одежду. Фуктолка воняла кислым щавелевым потом. Джинсы чуть ли не стояли колом от грязи. Тут же абсолютно без раздумий забросил всё это в стиралку.

Встал под душ. Крутанул кран -- тот отозвался довольно жалобным, тонким визгом, трубу затрясло. Небольшой бойлер, висящий над унитазом, угрожающе зашипел. Вода пошла тонкой, глянцево жалкой струйкой, то ледяной, то кипятком. Напор -- курам на смех и петухам на потеху. У меня в гостевом туалете на яхте биде работало мощнее и увереннее.

Я намылил мочалку обмылком хозяйственного мыла и начал тщательно тереть кожу. Очень сильно, до тёмной красноты. В конченом итоге хотелось содрать верхний тонкий слой, добраться до себя же настоящего.

Пока намыливался, совершенно случайно увидел шрам на левом предплечье. Длинный, белесый такой рубец. Велосипед «Кама», мне двенадцать, я лечу с горки, тормоза отказывают... Нет, стоп. Ему двенадцать. Гене.

Я повернулся спиной к зеркалу, довольно неловко вывернул шею. На левой лопатке синела портак-татуировка. Якорь, обвитый тёмной цепью, и кривая, небольшая такая надпись: «ВМФ». Балтийск. Два года матросом. Чистка гальюнов и бесконечная, уныло монотонная машачка палубы.

Живот. Я потрогал довольно мягкую складку над следом от ремня. Мягкая, дряблая. Но под ней пальцы медленно нащупали что-то твёрдое. Мышечный корсет . Гена когда-то был очень крепким парнем. Гайки крутить -- это вам не мышкой кликать на компуктере. Сила есть, просто она постепенно заплыла жиром и пивом.

Это было довольно странное, в некотором роде извращённое чувство. Я трогал себя, но это был не я. Это был квартирант, который въехал в убитую, полностью запущенную хату, где прежний жилец оставил горы мусора и свои старые детские фотоальбомы.

Вытеревшись жёстким, многократно застиранным полотнецем, вышел в комнату, где нашел сменную одежду. Потом медленно побрёл на кухню.

Желудок скрутило довольно сильным спазмом. Голод -- в настоящее время единственное, что было неподдельно честным и кристалььно понятным.

В шкафчике над столом нашлась пачка «Роллтона» с говядиной. Деликатес, блин. Я поставил чайник. Электрический, пластмассовый и весь в тёмной, толстой накипи.

Пока вода закипала, я тупо бесцельно смотрел в окно. Тёмный, унылый двор. Ржавые остовы качелей скрипели на ветру. Уснуть бы сейчас и проснуться в своей постели где-нибудь далеко отсюда. Чтобы прислуга принесла свежевыжатый апельсиновый сок и тёплые круассаны.

Чайник щёлкнул.

Я залил брикет лапши кипятком, тщательно накрыл тарелкой. Подождал пять минут. Запах глутамата натрия и сушёных овощей довольно резко ударил в нос, вызывая обильное слюноотделение.

Я ел стоя, прямо у подоконника, постепенно обжигая язык.

Вкусно.

Чёрт возьми, это было тааак вкусно, словно лист жуёшь капустный. Горячая, солёная и очень острая жижа проваливалась в желудок, медленно разливаясь очень блаженным теплом.

Я поймал себя на мысли, что последние лет десять ел не потому, что хотел, а потому что было время обеда или делового ужина. Я тщательно дегустировал, оценивал подачу, соус и прожарку. А здесь… Здесь был просто животный, полностью честный голод. И этот химический суп казался в конченом итоге пищей богов.

Телефон на столе завибрировал, прерывая мою гастрономическую оргию.

Я глянул на экран. Треснутое стекло довольно сильно искажало имя, но смайлик читался абсолютно отчётливо.

«Марина ☠️».