Ужин с Марко и моей семьёй проходит именно так ужасно, как я и ожидала. Луки сегодня нет. Здесь только я, мой отец, Ромео, Саванна и Марко. Саванна выглядит совершенно безучастной, но молчит. Я уверена, что Ромео сказал ей, что всё так и есть, и не стоит злить моего отца, выдавая свои мысли по этому поводу. Они всё ещё на тонком льду, и я не могу упрекать их за осторожность, даже если из-за этого отец ещё сильнее давит на меня.

Марко два часа рассказывал о своей недвижимости, инвестициях и планах по расширению. Он задаёт мне дежурные вопросы об образовании и интересах, но на самом деле не слушает ответы. Он уже решил, кто я и чем я для него буду - трофеем. Благовоспитанной женой, которая будет хорошо смотреться рядом с ним и родит ему законных наследников.

Я улыбаюсь, киваю и говорю всё, что нужно, но всё это время думаю о лице Луки, когда я спросила его, почему он не смотрит на меня. О том, как напряглась его челюсть. То, как его руки сжались в кулаки.

Но, может быть, я просто вижу то, что хочу видеть. Может быть, ему действительно всё равно, а я просто жалкая, раз надеюсь на обратное.

На следующий день я снова пытаюсь это сделать, хотя и понимаю, что это глупо. Мне следовало бы думать о том, кого я попытаюсь убедить отца выбрать из множества претендентов и кто сделает меня наименее несчастной, а не о том, как проникнуть в ту маленькую трещинку, которую я заметила в поведении Луки, и выяснить, что здесь происходит. Но я не могу себя остановить, это какое-то наваждение, которое я не могу контролировать.

Я брожу по дому, пока не нахожу его. Сегодня я надела красивое шёлковое платье и духи с ароматом лимонного бергамота привезённые из Парижа, которые, надеюсь, ему понравятся. Может быть, он даже спросит меня о них. Когда я наконец вижу, как он идёт ко мне по коридору, моё сердце слегка замирает.

– Лука. – Я останавливаюсь и поворачиваюсь к нему, когда он подходит ко мне, и мы идём рядом. – Можно тебя кое о чём спросить?

Он почти незаметно напрягается.

– О чём?

– Ромео упомянул, что ты занимаешься приобретением новых территорий. Мне стало любопытно, как у тебя идут дела. Ты помогаешь с коммерческой стороной или просто создаёшь угрозу, пока Ромео и мой отец занимаются этим?

Это не совсем ложь. Мне действительно интересно, как идут дела, хотя отец ясно дал понять, что это не моё дело. Но по большей части я просто хочу найти повод поговорить с ним. Чтобы быть рядом с ним.

– Это не совсем уместный разговор, – говорит Лука, не сводя глаз с какой-то точки впереди нас.

– Я спрашиваю, потому что мне интересно.

– Твой отец не хотел бы, чтобы я обсуждал с тобой дела.

– Моего отца здесь нет.

Наконец он поднимает на меня глаза. В тусклом свете коридора его глаза кажутся тёмными, и я вижу, как на мгновение напрягается его челюсть, а взгляд на секунду встречается с моим.

Но потом он отворачивается, и момент упущен.

– У меня дела, – говорит он и, не сказав больше ни слова, проходит мимо меня.

Я стою в пустом коридоре, чувствуя себя так, будто меня ударили по лицу. Это не тот Лука, которого я помню. Тот Лука, которого я помню, ответил бы на мои вопросы, обращался бы со мной так, словно у меня есть мозги, а не просто красивое личико. Он бы поговорил со мной. Этот Лука обращается со мной так, словно я сделана из стекла. Как будто, если он подойдёт слишком близко, я разобьюсь вдребезги.

Или, может быть, он разобьётся вдребезги. Я не понимаю, что изменилось. Я не понимаю, почему он воздвиг между нами эти стены, почему ему невыносимо находиться со мной в одной комнате. Неужели он ненавидит меня за то, что я по какой-то причине подчиняюсь воле отца? Неужели он считает меня хуже, потому что я не такая смелая, как Ромео, и не могу настоять на своём?

На следующий день я нахожу Луку в библиотеке. Он сидит в одном из кожаных кресел и что-то читает на планшете. Поздний послеполуденный свет льётся из окон, освещая его тёмные волосы, и какое-то время я просто стою и смотрю на него, запоминая его таким, каким он был прошлым летом.

– Мне нужен твой совет, – говорю я, и он поднимает на меня взгляд с тем самым нарочито нейтральным выражением, которое становится до боли знакомым.

– По поводу чего?

– Энцо. – Я подхожу ближе и сажусь на подлокотник кресла напротив него. – Мне с ним неуютно. То, как он на меня смотрит, что он говорит. Но мой отец, похоже, считает, что он вполне подходящий вариант, и я не знаю, как... с этим справиться.

Это самая откровенная моя речь с тех пор, как я вернулась домой, самая уязвимая. Но, может быть, это пробьёт его броню. И на долю секунды в глазах Луки вспыхивает что-то свирепое. Что-то защитное и почти жестокое. Но потом это проходит, и на смену приходит прежняя профессиональная отстранённость.

– Скажи отцу, что ты чувствуешь, – говорит он. – Если Энцо тебя раздражает, Данте должен знать.

– А если ему всё равно? Если он считает, что я слишком чувствительная, слишком привередливая?

Лука сжимает челюсти.

– Тогда тебе придётся это терпеть. Как ты терпишь всё это.