Его пальцы подрагивают в моих, и я задерживаю дыхание, с надеждой, о существовании которой даже не подозревала, ожидая, что будет дальше. Может быть, мы не обречены. Может быть, человек, который рискнул всем, чтобы спасти меня, который принял пулю, предназначенную для меня... может быть, этот человек найдёт способ простить девушку, которая солгала ему от отчаяния и страха.

Может быть, мы сможем что-то собрать из этих обломков... Может быть...

Я цепляюсь за эту мысль, как за спасательный круг, и жду, когда он очнётся и скажет, может ли это «может быть» стать уверенностью.

ГЛАВА 31

ЛУКА

Мне кажется, что я прихожу в себя урывками.

Я слышу писк мониторов и чувствую в воздухе больничный запах. Тупая боль в боку говорит о том, что я жив, несмотря на всё, что должно было меня убить. Но прежде чем я открываю глаза и полностью выныриваю из тумана анестезии и обезболивающих, я чувствую что-то ещё: тепло чьей-то руки, обхватившей мою, маленькие пальцы, переплетённые с моими.

Я медленно открываю глаза, щурясь от мягкого света, и первое, что я вижу... это Джулию.

Она спит в кресле рядом с моей кроватью, неловко изогнувшись в мою сторону. Её лицо слегка повёрнуто к нашим сцепленным рукам, лежащим на кровати, и даже во сне я вижу, что она очень устала. Под глазами у неё тёмные круги, она бледна, лицо мокрое от слёз, как будто она проплакала всю ночь.

Я вижу, что другая её рука лежит на животе, и от этого жеста меня внезапно переполняют эмоции.

С нашим ребёнком всё должно быть в порядке. Ребёнок, зачатый в обмане и тоске, которого я сначала пытался не замечать, а потом уже не мог. Я не хотел ребёнка, а теперь…

Теперь я могу думать только о том, что хочу их обоих, и жалею, что не сказал об этом раньше.

Прошлой ночью я мог потерять их обоих. Эта мысль причиняет физическую боль, которая сильнее, чем рана в боку, сильнее, чем любая другая рана, которую я получил за годы насилия и кровопролития. Если бы Алессандро прицелился лучше, если бы я на секунду замешкался, их обоих не стало бы. Джулия была бы мертва, и у нашего ребёнка не было бы шанса на жизнь. Я бы провёл остаток жизни, зная, что не смог защитить единственное, что когда-либо было для меня по-настоящему важным.

Осознание этого давит на меня тяжким грузом, который я буду нести вечно: я был абсолютным идиотом.

Я потратил несколько недель на то, чтобы её наказать. Да, она лгала мне, обманывала меня, манипулировала ситуацией, лишила меня возможности выбирать, с кем спать и в кого влюбляться. Предательство, которое я ощутил, когда узнал правду, было настоящим и оправданным, и с этим не поспоришь. Оно ранило меня сильнее, чем всё, что я переживал до этого.

Но я был так сосредоточен на своей уязвлённой гордости, так поглощён гневом из-за того, что меня обманули, что упустил из виду самое важное: она сделала это, потому что любила меня. Она была в отчаянии, в ловушке и не видела другого способа получить хотя бы часть того, чего хотела.

Чего хотели мы оба, если быть честным с самим собой…

Я не был таким ни тогда, ни сейчас. Я хотел её, но мне не позволяли быть с ней, и я так упорно сопротивлялся, отталкивал её, что она не могла со мной разговаривать. Она не могла сказать мне о своих чувствах или спросить, что нам делать. Поэтому она лгала, пытаясь найти способ провести со мной одну ночь... ночь, которая обернулась катастрофой, потому что мы оба это допустили.

В мире, где за неё всё решали, где всё её существование контролировалось и направлялось мужчинами, которые видели в ней товар, а не личность, создание Валентины стало её единственным бунтарским поступком.

И она выбрала меня.

Из всех, кого она могла бы выбрать, из всех мужчин, которых она могла бы попытаться соблазнить, она выбрала меня. Она рискнула всем - своей репутацией, положением в обществе, гневом отца, всем своим будущим, ради возможности быть со мной единственным доступным ей способом.

Обман был неправильным, ложь - непростительной, но за всем этим стояла самая чистая любовь, которую я когда-либо испытывал: любовь настолько отчаянная и всепоглощающая, что она толкала её на поступки, которые она считала ужасными, но всё равно не могла остановиться.

Теперь я понимаю это отчаяние, как не понимал раньше. Я почувствовал это прошлой ночью, когда подумал, что потерял её. Я бы сделал всё что угодно: солгал, обманул, убил, разрушил всё, что построил, лишь бы вернуть её. Я бы без колебаний отдал свою жизнь за её, пошёл бы на тот склад, даже если бы точно знал, что не выйду оттуда живым, потому что альтернатива была немыслима.

Так как же я могу продолжать наказывать её за то, что она сделала?

Я не могу.