Над нами появляется Ромео, его лицо мрачно, оно покрыто сажей, а левое плечо потемнело от крови из его собственной раны. Он опускается на колени рядом с Лукой, сразу же прижимает руки к ране и надавливает с такой силой, что Лука ахает и его глаза закатываются.

– Нам нужно его перенести, – напряженным голосом говорит Ромео. – Подгоните машину к восточному въезду. Карло, расчисти дорогу. Мы везём его в ближайшее убежище.

Вокруг нас появляются солдаты, они двигаются быстро и целенаправленно, что кажется нереальным на фоне тел, дыма и едкого запаха пороха, который ощущается даже на вкус. Кто-то обматывает Луку чем-то вроде бинта, затягивая его так туго, что тот издаёт звук, похожий на стон или всхлип. От этой уязвимости у меня внутри что-то обрывается.

Всё это похоже на фильм, как будто ничего из этого не может быть правдой, всё происходит одновременно слишком быстро и слишком медленно. Но это правда, и каждый раз, когда меня накрывает это чувство, я боюсь, что потеряю его.

– Я здесь, – говорю я ему, обхватив его лицо руками и стараясь не думать о том, что означает то, что его глаза закрылись. – Я здесь, Лука. С тобой всё будет в порядке. С тобой всё должно быть в порядке. Ты меня слышишь? Ты не можешь умереть.

Слова застревают у меня в горле, я задыхаюсь. Мне так много нужно сказать, но нет времени. Его кожа бледнеет под слоем крови и грязи, а дыхание с каждой секундой становится всё более прерывистым.

Ромео и ещё один солдат поднимают Луку. Я с трудом поднимаюсь на ноги, они так трясутся, что я едва не падаю, и иду за ними, пока они несут Луку через склад к выходу.

Ночной воздух кажется свежим и чистым, несмотря на то, что мы находимся рядом с доками, после душного, наполненного дымом склада. Я дрожу, пока мы идём к чёрному внедорожнику с заведённым двигателем и открытой задней дверью.

Несмотря на спешку, они аккуратно усаживают Луку на заднее сиденье, и я сажусь рядом с ним. Его голова оказывается у меня на коленях, кровь пропитывает мою испорченную одежду, и я прижимаю руки к импровизированному бинту, обёрнутому вокруг его торса, пытаясь остановить кровотечение, хотя понятия не имею, правильно ли я делаю.

Мне хочется разрыдаться от отчаяния: я могу безупречно организовать званый ужин, но не знаю, как спасти жизнь любимого человека.

Ромео садится на переднее пассажирское сиденье и начинает отдавать указания водителю. Склад остаётся позади, а мы мчимся по улицам, которые в этот час почти пусты. Город проносится мимо в размытом свете уличных фонарей, а я не могу отвести взгляд от лица Луки, ловя каждое изменение в его дыхании, каждое движение его век.

– Останься со мной, – снова и снова шепчу я, и эти слова превращаются в мантру. – Пожалуйста, Лука. Пожалуйста, останься со мной. Ты мне нужен. Ты нужен ребёнку. Ты не можешь нас бросить. Не сейчас.

Мне кажется, что его рука касается моей, но я знаю, что, скорее всего, не так. Он без сознания, и я не знаю, придёт ли он в себя. У меня такое чувство, будто сердце вот-вот разорвётся.

Дорога занимает двадцать минут, и каждая секунда растягивается на часы, усугубляемые всё более поверхностным дыханием Луки и теплом его крови, растекающимся по моим рукам. К тому времени, как мы подъезжаем к неприметному дому из бурого песчаника в незнакомом мне районе, всё моё тело дрожит от адреналина и ужаса.

Дверь открывается ещё до того, как мы полностью останавливаемся у тротуара, и на пороге появляется мужчина лет шестидесяти с седыми волосами и пронзительным взглядом. Он уже надевает латексные перчатки. За его спиной внутреннее пространство дома освещено, как операционная, и я вижу медицинское оборудование, которое выглядит слишком сложным для жилого помещения.

– Огнестрельное ранение в левый бок, – говорит Ромео, когда они с водителем вытаскивают Луку из машины. – Пуля попала в него минут двадцать назад. Он потерял много крови.

Врач кивает и жестом показывает нам на дом.

– Отнесите его в дальнюю комнату. Быстро.

Я едва переставляю ноги, покрытые кровью Луки. В доме тепло и пахнет антисептиком, а комната, в которую его заносят, превращена в подобие операционной: здесь есть операционный стол, мониторы и оборудование, назначение которого я не могу определить. Луку укладывают на стол, и врач тут же снимает импровизированную повязку, обнажая рану. Она хуже, чем я себе представляла: рваная дыра в боку, из которой всё ещё медленно сочится кровь, края рваные и воспалённые. От этого зрелища у меня темнеет в глазах и подступает тошнота.

– Пуля всё ещё там, – говорит врач, осматривая рану. – Похоже, она не задела важные органы. Но он потерял много крови, и мне нужно вскрыть рану, чтобы оценить внутренние повреждения и извлечь пулю.

– Будет ли он... – мой голос срывается, и мне приходится сглотнуть, прежде чем я могу продолжить. – Будет ли он жить?

Врач впервые смотрит на меня нейтральным взглядом.