Мысль о ребёнке возвращает меня к реальности. Ромео ведёт меня в соседнюю комнату, спальню, и я сажусь, пока врач измеряет мне давление, пульс и осторожно ощупывает живот.

– Схватки? – Спрашивает он. – Кровотечение? Боль?

– Нет. Ничего такого. Просто... я просто устала. – Мне кажется, что я вот-вот упаду в обморок. Адреналиновый всплеск выжал из меня все силы, и мне хочется проспать целый год. Но я не знаю, смогу ли вообще заснуть, пока не буду уверена, что Лука очнётся.

Врач просит меня лечь на кушетку и возвращается с портативным аппаратом УЗИ. Я смотрю в потолок, пока он меня осматривает, и чувствую, как тревога охватывает всё моё тело. Я стараюсь не думать о том визите, когда Лука впервые услышал сердцебиение нашего малыша, иначе я снова расплачусь.

Наконец врач отступает.

– Сердцебиение сильное и регулярное, – говорит он, и его лицо слегка смягчается. – Никаких признаков патологии. Вам с малышом сегодня очень повезло.

Повезло. Это слово кажется абсурдным, учитывая обстоятельства, но я понимаю, что он имеет в виду. Мы выжили… все трое. По крайней мере, пока.

– Можно мне его увидеть? – Мой голос звучит очень тихо и устало. – Пожалуйста?

Врач кивает, и Ромео помогает мне встать с кровати, поддерживая меня, когда ноги снова подкашиваются. Вместе они ведут меня в другую комнату, где на кровати лежит Лука, подключённый к капельницам и мониторам. Его лицо теперь чистое, кровь и грязь смыты, а грудь поднимается и опускается в глубоком, ровном ритме медикаментозного сна.

Мне кажется, что ноги едва держат меня, когда я подхожу к нему, но, опустившись на стул, который пододвинул для меня Ромео, и взяв его за руку, я чувствую, что его пальцы тёплые. Они больше не липкие и не холодные, и это хороший знак.

– Он проспит несколько часов, – говорит доктор откуда-то из-за моей спины. – Анестезия подействует не сразу, а его организму нужен отдых, чтобы начать восстанавливаться. Вам тоже стоит немного поспать.

– Я останусь здесь. – Я не отрываю взгляда от лица Луки, когда говорю это. – Я его не брошу.

Пауза, а затем Ромео говорит:

– Я попрошу кого-нибудь принести тебе чистую одежду. И еду. Тебе нужно что-нибудь съесть.

Я киваю, хотя от одной мысли о еде меня тошнит. Но он прав - мне нужно заботиться о себе и беречь силы хотя бы ради ребёнка. Лука бы этого хотел. Он бы настоял на этом, будь он в сознании. Он заботился обо мне, даже когда злился на меня.

От этой мысли мне снова хочется плакать.

Комната пустеет, пока не остаёмся только я, Лука и поднос с едой, который Ромео попросил кого-то принести мне. Я встала ровно настолько, чтобы привести себя в порядок и переодеться в соседней ванной, и теперь, сидя рядом с Лукой, я стараюсь есть.

В основном я просто держу его за руку. Я смотрю на неё, вспоминая, какие ощущения испытывала, когда он прикасался ко мне, как я была поражена противоречивостью этого человека, который мог использовать эти руки для крови и насилия, а мог доставлять мне такое удовольствие.

Это противоречие - жестокость и его близость с Ромео, преданность и кровопролитие - всегда влекло меня к нему. Эти руки причиняли людям боль, убивали ради моей семьи, касались меня со страстью и гневом... и, может быть, однажды, если у нас будет ещё один шанс, они коснутся меня с любовью.

Но сначала ему нужно поправиться.

– Ты пришёл за мной, – шепчу я в тишине, поглаживая большим пальцем тыльную сторону его ладони. – Ты пришёл, зная, что можешь погибнуть, но всё равно пришёл. Ты заслонил меня от пули.

Я жду ответа, но он молчит. Я остаюсь наедине со своими мыслями и осознанием того, что произошло сегодня.

Он мог погибнуть.

Осознание этого факта обрушивается на меня, и у меня снова перехватывает дыхание. Пуля могла задеть что-то жизненно важное, что не удалось бы быстро восстановить. Алессандро мог целиться ему в голову, а не в грудь. Любая из дюжины переменных могла измениться, и Лука был бы сейчас мёртв, а не спал бы спокойно в этой постели.

По моим щекам катятся слёзы, и я даже не пытаюсь их вытереть. Здесь нет никого, кто мог бы увидеть или осудить мой нервный срыв, пока я жду мужчину, который, возможно, до сих пор не хочет, проснуться и увидеть, что я не бросила его.

– Мне так жаль, – шепчу я, хотя он меня не слышит, хотя мы столько раз проходили через это, что уже должны были досконально изучить друг друга. – Прости за всю ложь, обман и все решения, которые я принимала, причиняя тебе боль. Я была в отчаянии, напугана и так сильно в тебя влюблена, что не могла ясно мыслить. Но это не оправдание. Это просто... правда.

Монитор монотонно пищит, в комнате тихо. Я не двигаюсь. Не могу. Не могу встать и уйти, пока не увижу что-то, что даст мне уверенность, что он не умрёт, пока меня нет.

– Я здесь, – шепчу я. – Я здесь, Лука. И я никуда не уйду.