– Это необходимость. – Я перебиваю её, пока она не начала говорить о том, чего на самом деле нет. – Тебе нужно беречь здоровье. Вот и всё.

Снова наступает тишина, но на этот раз она ощущается иначе - не такая враждебная и более... хрупкая.

– Лука. – Она делает вдох, и я слышу дрожь в её голосе. – Можем мы поговорить? Пожалуйста?

– О чём?

– О нас. О том, что происходит между нами. О...

– Нет никаких «нас», Джулия. – Слова звучат резче, чем я хотел, но я не собираюсь их забирать. – Есть только ты, я и ребёнок, которого нам придётся растить вместе. Вот и всё.

– Это неправда. – Теперь её голос звучит увереннее, настойчивее. – Последние две недели ты заботился обо мне, мы...

– Трахались? – Грубо уточняю я, и она вздрагивает. – Вот и всё. Физическая потребность. Это ничего не значит.

– Это что-то значит для меня.

– Тогда ты дура.

Слова повисают в воздухе между нами. Я чувствую, как она смотрит на меня, чувствую исходящую от неё боль. Но она не отступает.

– Я знаю, что поступила неправильно, – тихо говорит она. – Я знаю, что причинила тебе боль. Я знаю, что солгала, манипулировала ситуацией и лишила тебя выбора. И я сожалею. Мне очень, очень жаль, Лука. Я бы всё изменила, если бы могла. Я бы всё сделала по-другому.

– Но ты не можешь. – Я не отрываю взгляда от дороги, отказываясь смотреть на неё. – Ты не можешь вернуть всё назад. Ты не можешь исправить то, что сделала. Так что твои извинения ни хрена не значат.

– Я люблю тебя. – Слова срываются с её губ, отчаянные и искренние. – Я люблю тебя с шестнадцати лет. Я любила тебя все эти годы, наблюдая за тобой издалека, зная, что никогда не смогу быть с тобой. Вот почему я сделала то, что сделала. Не для того, чтобы поймать тебя в ловушку. Не для того, чтобы манипулировать тобой. А потому, что я была в отчаянии и напугана и хотела получить хоть один шанс... всего один, быть с тобой, прежде чем потеряю тебя навсегда.

Я сжимаю руль так сильно, что удивляюсь, как он не трескается.

– И я знаю, что ты любил Валентину, – продолжает она срывающимся голосом. – Я знаю, что любил. Ты говорил ей... говорил мне, что влюбляешься в неё. Что она не такая, как все, и она заставляет тебя чувствовать то, чего ты никогда раньше не чувствовал. И я, Лука... я - это она. Всё, что тебе в ней нравилось, всё, чего ты хотел с ней, всё это было во мне. Это всегда была я.

– Остановись. – Это слово звучит как выстрел.

– Если ты мог любить её тогда, может, ты сможешь любить меня и сейчас. Может, мы сможем…

– Я сказал, остановись. – Я съезжаю на обочину, ставлю машину на ручник и поворачиваюсь к ней лицом, впервые с тех пор, как мы вышли из кабинета врача. – Хочешь знать правду? Ладно. Вот она, правда. Ты была эгоисткой. Ты хотела чего-то, и ты это получила. Тебя не волновали последствия. Тебя не волновало, что будет со мной, когда я узнаю. Ты просто взяла то, что хотела, и прокляла всё остальное.

– Лука, пожалуйста, я не прошу тебя притворяться...

– Да, так и есть. Ты просишь меня забыть о том, что ты сделала. Простить тебя, потому что ты раскаиваешься. Полюбить тебя, потому что ты любишь меня. Но полюбить тебя - это самое глупое, что я мог бы сделать.

Повисает гробовая тишина. Я вижу, как что-то ломается в её глазах, как последняя хрупкая надежда разбивается вдребезги.

Она должна понять и принять, что этот брак никогда не будет таким, каким она хочет его видеть.

– Я уже достаточно натворил ошибок, связанных с тобой, – говорю я ровным, лишённым эмоций голосом. – Я не собираюсь усугублять их, притворяясь, что всё не так, как есть. Мы женаты, потому что так надо. Мы будем вместе растить ребёнка, потому что так надо. Но это всё, что у нас есть. Обязательство. Долг. Больше ничего.

– Лука… – её голос срывается.

– Я тебя не люблю, – твёрдо говорю я, чувствуя привкус яда в этой лжи. – Я тебя не прощаю. И никогда не прощу. Чем раньше ты это поймёшь, тем легче будет нам обоим.

Я снова включаю передачу и выезжаю на дорогу. До самого дома мы больше не разговариваем. Когда мы подъезжаем к особняку, Джулия, не говоря ни слова, выходит из машины. Она идёт к входной двери, ссутулившись, её движения механические, как будто она работает на автопилоте.

Я смотрю, как она исчезает внутри, и долго сижу в машине, мои руки всё ещё сжимают руль, в груди что-то сжимается от чувства, которое опасно близко к сожалению.

Я сделал то, что должен был сделать. Я установил границы и убедился, что она понимает, в каком мы положении.

Так почему же у меня такое чувство, будто я только что разрушил что-то, чего уже не вернуть?

Я не захожу в дом. Я не могу смотреть на дом, на неё, на отголоски собственной жестокости. Вместо этого я еду в офис и с головой погружаюсь в работу.

Ромео находит меня через два часа, когда я просматриваю записи с камер наблюдения в одном из наших клубов.