Дверь закрывается с тихим щелчком. Я опускаюсь на край кровати, закрываю лицо руками и пытаюсь отдышаться. Я всё ещё на взводе и не могу ясно мыслить из-за ослепляющей похоти и панических чувств, сжимающих мою грудь.

Я не могу её любить. Не могу. Она лгала мне. Манипулировала мной. Создала себе вымышленную личность, чтобы получить желаемое, не дав мне возможности узнать, с кем я на самом деле. Я не могу, и не позволю, забыть об этом только потому, что моё тело хочет её, только потому, что какая-то предательская часть моего сердца начинает смягчаться по отношению к ней.

Мне нужно восстановить стены, которые она постепенно разрушала каждым отчаянным прикосновением, каждой мольбой, сказанной шёпотом, каждым мгновением уязвимости. Завтра я буду холоднее. Я напомню нам обоим, что такое этот брак и чем он не является.

Я позабочусь о том, чтобы она поняла, что ничего не изменилось.

Я ухожу из дома в пять утра, пока она не проснулась и не начала меня искать. Я не оставляю на столе чай или еду. Я не оставляю ничего, что могло бы намекнуть на то, что мне небезразличен её комфорт или потребности.

Имбирный чай и витамины для беременных стали привычкой, а привычки порождают ожидания, которые ведут к надежде. И я не могу позволить ей надеяться на то, чего не случится.

В офисе я с головой погружаюсь в работу с таким рвением, что даже Ромео удивлённо поднимает бровь.

– Ты в порядке? – Спрашивает он, прислонившись к дверному косяку в маленьком кабинете, который я считаю своим.

– Да. – Я не отрываюсь от отчётов, которые просматриваю: цифр и логистических схем, которые не требуют от меня никаких эмоций.

– Ты здесь с половины шестого.

– Много дел.

– Лука. – Его голос звучит терпеливо, но твёрдо. – Поговори со мной.

– Не о чем говорить. – Наконец я поднимаю глаза и встречаюсь с ним взглядом, сохраняя невозмутимое выражение лица, которое отточил за последние недели. – Я работаю. За это ты мне и платишь.

Он долго смотрит на меня, и я вижу, что он раздумывает, стоит ли давить. Наконец он вздыхает и выпрямляется.

– Данте хочет встретиться с нами обоими в десять. Что-то насчёт того, что семья Бенедетти активизировалась в Сансет-Парке.

– Я буду там.

Он уходит, а я возвращаюсь к отчётам. Но цифры сливаются в одно бессмысленное пятно, потому что я могу думать только о выражении лица Джулии, когда я вчера вечером велел ей уйти.

Боль. Смятение. Отчаянная надежда, что я скажу что-то другое.

Я должен быть доволен тем, что сохранил свои границы. Я должен испытывать облегчение от того, что вовремя остановился и не наговорил лишнего.

Но вместо этого я чувствую пустоту .

* * *

Я должен был встретиться с ней у врача в два часа, но подумывал отменить встречу и сказать, что слишком занят и что я ей не нужен.

Но я этого не сделал.

Несмотря на злость, обиду и отчаянное желание держаться на расстоянии, я не смог заставить себя полностью её бросить. Поэтому в половине второго я вышел из офиса и поехал домой, чтобы забрать её.

Когда я прихожу, она уже ждёт меня в гостиной, одетая в простой сарафан, из-под которого едва заметно выпирает округлившийся животик. Она выглядит уставшей и бледной, как будто спала не лучше меня.

– Готова? – Мой голос звучит ровно, без эмоций.

– Да. – Она берет сумочку и молча следует за мной к машине.

По дороге к врачу мы молчим. Я не свожу глаз с дороги, крепко сжимаю руль и стискиваю зубы, чтобы не сказать что-нибудь... что угодно, лишь бы нарушить эту ужасную тишину между нами. Она тоже не пытается заговорить. Она не спрашивает, почему я уехал, не оставив ей обычного чая и еды, и почему снова веду себя с ней как с чужой после двух недель постепенного потепления.

Я уверен, что она уже обо всем догадалась. И, может быть, она наконец начинает понимать, что это ни к чему не приведёт, физическая близость не означает прощения и что я никогда не стану тем, кем она хочет меня видеть.

Мы приходим в кабинет врача, и администратор встречает нас тёплой улыбкой, которая кажется совершенно неуместной, учитывая напряжение, исходящее от нас обоих.

– Доктор скоро вас примет, – говорит она. – Можете подождать в третьей палате.

Третья палата маленькая и стерильная, в ней есть смотровой стол, застеленный бумагой, табурет на колёсиках и аппарат УЗИ в углу. Джулия сидит на столе, сложив руки на коленях и уставившись в пол. Я прислоняюсь к стене у двери, стараясь держаться как можно дальше от неё в этом тесном пространстве.

Тишина затягивается.

– Лука... – начинает она едва слышно.

– Не надо. – Я прерываю её, не дав договорить. – Что бы ты ни хотела сказать, не надо.

Она вздрагивает, как будто я её ударил, и что-то в моей груди болезненно сжимается. Но я не беру свои слова обратно и не смягчаю их. Я не могу.

Дверь открывается, и входит доктор Робинсон.

– Мистер и миссис Моретти, – тепло говорит она, протягивая руку сначала Джулии, а потом мне. – Рада вас видеть. Как ты себя чувствуешь, Джулия?

– Устала, – тихо отвечает Джулия. – Тошнит. Но я справляюсь.