Он смотрел на меня слишком пристально, слишком внимательно, и я готов был поклясться кровью моего рода, что в его глазах разгоралась ненависть. Кто же ты таков?

Я чувствовал себя готовым к битве. Сила во мне кипела, мышцы отзывались горячим напряжением, топоры, хоть и были облегчены алхимическим заклинанием, разили так же смертельно, как и раньше. Вес их остался прежним, удар — столь же смертельным, просто ушло ощущение тяжести, будто рукояти срослись с моими ладонями, стали продолжением костей. Добрая еда, сон и занятия с топорами сделали своё дело: я был таков, каким северный воин бывает перед большой охотой, когда чувствуешь, что можешь лишь своими голыми руками разорвать целую когорту воинов.

Но тут через широкие ворота на арену выкатилась огромная повозка, накрытая медвежьими шкурами. И что за повозка! Колёса — с человеческий рост. Тянули её четыре здоровенных, шумно дышавших быка. Толпа сначала шумела, но увидев повозку, вмиг затихла.

Кличмейстер вышел вперёд, взмахнул рукой:

— Почтенная публика, благостины, гости нашего города, ваше благостинейшество, императорская семья! — выкрикнул он, и голос его отозвался во всех уголках арены. — Объявляю финальный поединок сегодняшних лунных игр во имя Дня Урожая! На арене — Варвар, гельд Севера, Эльдорн!

Народ засвистел, зааплодировал. Кто-то даже выкрикнул:

— Эльдорн — чемпион арены!

Но кличмейстер сделал широкий жест, заставив всех замолчать, и продолжил:

— А против него будет биться… кто бы вы думали…

Над ареной снова нависла тишина, народ замер в ожидании.

— Кто же там? Покажись!

Несколько щитников подбежали, дёрнули за толстые верёвки, и медвежьи шкуры, одна за другой, рухнули вниз, обнажая груз этой огромной повозки.

Под ними оказалась массивная высокая клетка. Прутья — толщиной с руку. А внутри заперто нечто, что невозможно было назвать словом «зверь». Оно не сидело, оно пряталось в тени, и только при виде солнечного света тело дернулось, ожило, развернулось, и с рёвом, от которого даже камни укрепленной Стены вздрогнули, ударило в решётку так, что железо загудело.

— О боги… будь я проклят!.. — воскликнул стоящий сзади меня Рувен, и голос его был ошеломленным и испуганным. — Это же… и верно Схорн Безликий.

Глава 13

Передо мной стоял огромный рогатый зверолюд — исполин в два человеческих роста, не меньше. Каждая его лапища была толщиной с мой торс, а из львиной пасти торчали клыки, по которым стекала тягучая, голодная слюна.

Его глаза… огромные, мутные, почти бесцветные, будто они никогда не видели света, будто мир для него всегда прежде был только тенью и мраком, и всё же поток солнечных лучей теперь не слепил его, не причинял боли.

Напротив, гигант рванулся вперёд, едва почувствовав, что над головой не каменный свод.

Он рывком бросился на прутья, бил их рогами, острыми на концах, как наконечники копий. Когти, длиной с мой локоть скрежетали по железу, под ударами оно опасно звенело.

Толпа ахнула разом, как одно огромное живое тело, содрогнувшееся от ужаса. По трибунам прокатился ропот. Все уже поняли, что это не просто зверь. Это — сам Схорн Безликий, и его выманили из бездны, и теперь собираются выпустить.

— Они что, думают, эти стены удержат его?! — прокричал кто-то неподалёку.

— Нельзя его выпускать! Нельзя! — подхватил испуганный женский голос.

Хоть стены арены действительно стали толще и выше в два раза, перекрыв нижние ряды трибун и сократив круг, хотя поверх этой каменной кладки ещё установили решётки — тяжёлые, из кованого железа… Всё же теперь, глядя на то, как чудовище бьёт клетку, как перекатываются под шерстью огромные бугры мускулов, все на арене ясно представляли — даже укреплённые преграды он перемахнул бы с такой же лёгкостью, с какой лев перепрыгивает через поваленное бревно.

Впрочем, он и был наполовину лев, наполовину человек, и еще одна его часть была бычьей. Некая адская смесь, порожденная самим миром тьмы. Львиная голова, человеческий торс, но покрытый шерстью, огромные витые рога тура, козлиная борода, — лохматая, свисающая до груди, она качалась при каждом его движении.

Он свирепел и был явно голоден. Его, похоже, держали без корма несколько дней перед боем. Чудовище рвалось из клетки так яростно, что толстые прутья начали опасно прогибаться под его натиском.

И какое-то мгновение никто не вмешивался: ни стража, ни кличмейстер, ни императорская ложа. Будто Схорну позволили выплеснуть ярость на ту самую клетку, что держала его десятки, сотни лет, и дали толпе понять, кого именно собираются выпустить против одного-единственного человека.

Но когда рев зрителей сменился тяжёлым, давящим гулом ужаса, когда люди на нижних рядах рефлекторно подались назад, а женщины на верхних прижали руки к лицам, императрица едва заметно взмахнула ладонью — коротко, властно.

Кличмейстер шагнул вперёд, вскинул руки и во весь голос проревел:

— Уважаемая, достопочтенная публика! Не волнуйтесь! Схорн Безликий будет посажен… на цепь! И только после этого выпущен! Вам ничто не угрожает!