Труп Нура, изрезанная циновка, обрывки хлыста. Старик Рувен, как обычно, проснулся последним, продирая глаза, будто всю ночь пил настой из мятной коры.

— Что случилось? — пробормотал он, тряся бородой.

— Посмотри сам, — сказал я, кивнув на голову, валяющуюся у стены.

Старик нагнулся ближе, всмотрелся и вздрогнул, будто наступил босой ногой на угли:

— О боги… это что, голова… нашего Нура? А почему она без тела? Бурмило меня раздери… что происходит? Почему Нур уронил голову? Кто-нибудь может объяснить?

— Тише, — сказал я. — Вон кинжал валяется. И глянь на мою циновку. Нур приходил меня убить. А вон он сам лежит.

— Рог мне в глаз! Зачем?! — выдохнул Рувен.

— Вот и я хочу знать, — проговорил Черный Волк. — Нет, я знаю, зачем… затем же, зачем и Квинтис насыпал отраву в суп. Но Нур… Нур — раб. Он не выходил отсюда. Он ни с кем не мог сговориться. Он всю жизнь служил мне верой и правдой. И почему вдруг он набросился на тебя, Варвар, с такой яростью, что даже мой хлыст его не остановил? Что произошло между вами?

— Ничего не произошло, — честно сказал я. — Всё у нас, как обычно.

— Постойте… погодите… — произнёс вдруг Рувен и присел рядом с отрубленной головой. — Веки… у него веки…

Рувен, морщась, поднял голову Нура за волосы и показал всем:

— Видите, темная сеточка сосудов на веках, на глазах, она ползёт под кожей, как корни гиблого дерева.

Он поднёс к голове и вторую руку, оттянул одно веко пальцами, приподнял его, заставив кругоборцев содрогнуться.

— Видите зрачок? Не видите? Потому что его нет, потому что весь глаз — это и есть сплошной черный зрачок. Это печать темного. Его околдовали.

— Что ещё за печать тёмного? — нахмурился Черный Волк.

— На него навели порчу, — тихо сказал старик. — Его околдовали. Это древняя чёрная магия. Такой… не пользовались много веков.

— Чёрной магии не существует! — взорвался Черный Волк. — Это всё сказки старух у ворот!

Рувен же и бровью не повёл. Я понял, почему — он уже оказался здесь за колдовство, что ещё могло приключиться с этим стариком?

— Ну а почему тогда Нур напал? — спокойно спросил Рувен, глядя на Волка в упор. — Нур, который служил вам столько лет верой и правдой, который никогда не поднял бы руку на вас или на кого-то из нас. Ведь так?

Он посмотрел на кругоборцев, поднявшихся со своих лежанок и окружавших нас в темноте.

Волк молчал. Его пальцы сжались в кулак. Потом Черный Волк вплотную подошел к Рувену и ткнул его пальцем в грудь.

— Из всех, кто здесь есть, — проговорил он, глядя на старика, — только ты считаешься колдуном. Значит, только ты и мог его заколдовать.

— Нет, — тряхнул бородой Рувен, голос его вдруг осип от того, что именно нужно было говорить вслух. — Тот, кто навёл на него порчу, находится не здесь. Черный Волк, поверь… поверь мне, это можно сделать и на расстоянии, если только не на слишком большом.

— На каком расстоянии? Точнее скажи мне, старик.

— Тот, кто это сделал, — сказал Рувен без колебаний, — точно находится в Вельграде.

По житовнице прошёл глухой ропот. Кто-то отступил на шаг, кто-то перекрестился по-своему кулаком в грудь, а кто-то просто застыл, открыв рот.

— Ты хочешь сказать… — тихо проговорил Черный Волк, и даже его голос впервые за долгое время утратил твёрдость, — что тот, кто владеет этой древней черной магией… сейчас в городе?

— Я уверен в этом, — кивнул колдун, не моргая.

— О боги… — пробормотал один из кругоборцев.

И неведомый страх, как холодный туман, окутал всю житовницу. Это почувствовали все до единого кругоборцы.

***

В то же самое время, на другом конце Вельграда, черный маг сидел спиной ко входу в склепе на старом кладбище. Перед ним — железный котел, над которым клубился густой пар.

Огонь под чашей горел жарко, отбрасывая на каменные стены усыпальницы красные отблески, отчего своды казались багровыми, будто покрытыми кровавыми прожилками.

Котёл бурлил, дышал, словно живой, но вдруг поверхность жидкости успокоилась и покрылась тончайшей плёнкой, и в этом зеркале маг увидел отражение — не своё, а худого и не слишком рослого раба, что крался по житовнице в темноте с кинжалом, двигаясь рывками, как марионетка. Вот он нырнул в тень, прыгнул, накинулся на пустую циновку и начал кромсать её, рвать, терзать, будто перед ним был живой человек, худший из людей, которого нужно уничтожить любой ценой.

Маг скривился от злости, презрительно дернув губой, бросил ещё щепотку тёмного порошка в котёл — жидкость зашипела, побежала тёмными кругами, и только тогда марионетка увидела настоящую цель, того, кого должна была убить, и рванулась, повинуясь чужой воле.

— До чего ж ты неуклюж, раб… — прошептал маг, наблюдая в котле, как тот нападает, как его обезоруживают.

Вот раб продолжает бросаться, несмотря на хлыст, сжимающий его горло, на того, кого жаждет уничтожить — и, наконец, чей-то меч отделяет голову от тела.